Ни звука не проронил он о них. В «Статейном списке» рассказывал он о виденной им крови господа нашего Иисуса Христа, вытекшей, когда при распятии воин ударил его копием. О части тернового венца, надетого на Спасителя. О власах и млеке пречистые Богородицы
Во Флоренске дивился он двум яблокам, превеликим добре. На тех яблоках написаны государства все, и планиды, и боги небесные. А те яблоки переворачиваются на все стороны
И ещё видел во Флоренске: «Висит над дверьми зверь мёртв. И пристав сказал, что тот-де зверь коркодил, а в длину его сажени две с больших, походит на ящерицу»
А в Ливорно видел «птицу, называемую струц. Велика, ноги, что у коровы, а ест железо, и камень, и кости. В вышину человека с полтора, а перьё на ней мохровато, серо, что носят немцы на шляпах»
«В Веницее сделан мост каменной великой, а на нём устроены лавки многие, крыты свинцом. И сидят в них со всякими товары. А по их сказке стал им тот мост с лавками четыреста тысяч злотом и больши». В Болонье «сквозь город течёт река копанная, а на той реке сделаны двои ворот на чепях железных, и суда пропускают в те ворота, как накопится вода»
Вот, собственно, и всё, что в какой-то мере поразило его в заморских странах. Точнее то, что он сумел увидеть, смог понять: либо «дивы-дивные», либо узкопрактические вещи
Будем, однако, справедливы в оценке Ивана Ивановича. Он — один из тех первых, кто прокладывал, протаптывал далёкие, трудные пути-дороги, сначала ведущие к общению народов, потом к их крепнущим связям. Он — из числа первооткрывателей, без чьего последовательного, исторически необходимого труда-подвига не могло развиваться человеческое общество в сложном и неизбежном переплетении исторических судеб. И никак не откажешь Ивану Ивановичу в стойком мужестве, с которым, претерпев лишения и опасности долгого пути, добрался он до благодатной Тосканы, а потом и до Венеции, И держал себя в толпе придворных скользких лукавцев и болтунов гордо, независимо. Не уронил достоинство посланца великой Москвы
Он приехал из отсталой страны. Но страна эта триста страшных лет стояла непробиваемым заслоном на пути татаро-монгольских орд в Европу, изведав и преодолев ужасы рабства, угнетения и сохранив живую, гордую, свободолюбивую душу
Иван Иванович Чемоданов, конечно, не задумывался над всем этим. Он просто выполняя государеву волю, нёс тяжкий крест государевой службы. Но не раз думалось мне, что было, может, и у него что-то своё, личное, человеческое, что не нашло, не могло найти отражения в «Статейном списке»
Может, на спалось ему потом долгими зимними ночами в душной, жарко натопленной горнице, на пуховых перинах, рядом с пышной, белотелой, сладко посапывающей наместницей. Не спалось от смутной, тёмной тоски
Вставал — косматый, с всклокоченной бородой. Почёсываясь, позёвывая, пил тёплый, пахнущий мятой квас. Накинув на плечи тулупчик, подходил к окну. Смотрел в снежную муть, легко, воздушно тронутую зеленоватым серебром луны
Там, во Флоренске, в Веницее, вспоминалась родина, домашнее. А здесь… Как уже не раз бессонными ночами, в разгорячённое потное лицо вдруг будто повеял влажный, солоноватый ветер с веницейской лагуны. И в сумерке горницы, согретом мерцающим светом лампады перед образами, слышалось журчание волны, вспененной сильным ударом весла. И пол зыбко покачивался под босыми ногами, будто сидишь в скользящей по каналу гундуле… Или вдруг почуется запах кипарисов, разогретых солнцем <…>
Тоска, тоска! Не поймёшь толком о чём… Нет, не о том, что было, что видел в заморских землях. Смутная тоска о том, чего нет пока на родной земле… <…>