Аполлон Александрович Григорьев в Тоскане

Михаилу Петровичу Погодину [10 августа 1857 г. Ливорно]

<…> Во граде Ливорно, на берегу изумрудного Средиземного моря, в котором только что сейчас я выкупался и которого полоса виднеется из окна палаццо, где я живу [Palazzo Squilloni] <…>

Катерине Сергеевне Протопоповой. 1857. сент. 1

<…> Из окон моих видны горы высокие, высокие, по которым утром ползают облака, — синие, такие синие, каких вы и во сне не видали, — кругом раскидана могучая, роскошная, цветистая (в сентябре-то! а?) растительность <…> между тем я здоров: море в Ливурно, верховая езда каждый день в вилле Сан-Панкрацио, где я теперь живу, укрепили мои физические силы…… <…>

Вероятно, вы не ждёте от меня описания Италии и т.п. Вы не найдёте их и в книге моей, хоть она и называется: «К друзьям издалека». Враг и гонитель казёнщины впечатлений, я и здесь всё тот же. Всякое впечатление обращается у меня в думу, всякая дума переходит в сомнение и всякое сомнение обращается в тоску <…>

Евгению Николаевичу Едельсону. 1857 г. Сентября 11. Вилла San Pancrazio близь Лукки

<…> От природы кругом меня ты бы визжал, а на меня, понимающего только то мелодическое, что есть в природе и что даётся всякой природой, на меня делали больше впечатлений старые города с их Дóмами*, стрельчатыми колокольнями и героическим прошедшим. Одно, что полюбил я душою, с чем я коротко сблизился, чего я узнал и оценил физиономию, — это море. Это, братец ты мой, точно штука — какое б оно ни было: стальное балтийское, бирюзовое адриатическое или изумрудное средиземное. Горы мне не по душе — голые, дикие — хотя здесь ещё они (Апияннины) с очень мягкими, женственными очертаниями <…>
[* т.е. duomo]

Катерине Сергеевне Протопоповой. 1857 г. сентября 25-го. Вилла San Pancrazio

<…> Сейчас только воротился, сделавши миль пятнадцать (вёрст 22 или 23) в горах и соседних виллах, уставши от скачки большею частию во весь карьер, уставши ещё более от всего, что передумалось в эту отравляющую ночь… Осень здесь только тем разве осень, что лимоны очень пахнут в нашем саду, да какой-то прозрачной таинственной дымкой одет небесный свод и по этому… Впрочем Вы сами догадаетесь, что из этого следует. Следует и следует — да вот хоть вальс Шопена, который несётся ко мне наверх из зала бель-этажа <…>

Катерине Сергеевне Протопоповой. Флоренция. 1857 г. окт. 20

Напишу-же к Вам хоть раз в человеческом расположении духа, добрый друг мой… Я сейчас только возратился из оперы — и вот два дни как я в лирическом состоянии от двух здешних опер, т. е. оперы театра Перголо и оперы театра Пальяно, — от Мадонны Мурильо, от Флоренции вообще с её старыми палаццами, видевшими столько страшных трагедий, с её тюрьмой Барджелло, видавшей столько казней, с её чудесами искусства, с её беспечною, разъедающею всё мирное спокойствие жизнию… … Знаю, что за лирическое состояние опять поплачусь известным образом, но что нужды? День мой и кончено…

А знаете-ли Вы оперу Верди: «Les vêpres siciliennes»?* Она дышит такою энергиею и такою революционною искренностью во многом, что всё-таки я должен сознаться, что сей господин — великий итальянский талант. Вчера в Пергола (это здесь опера аристократическая) синьора Альбертини, несмотря на свою laideur impossible, — была так очаровательна, что я готов был упасть к её ногам и цаловать их, в минуту, когда эта очаровательная фурия орала со всем неистовством, со всею итальянской rabbia [яростью], со всею могучестию итальянской груди… Coraggio [смелее], coraggio, coraggio (это coraggio — идущее всё crescendo — до адского крика, сливающегося с криком хора и покрывающего его — удивительное вдохновение маэстро Верди) — и толпа народа ринулась потом по призыву милейшей фурии на французов….
[*Опера Дж. Верди «Сицилийская вечерня» написана в 1855 г.]