Аполлон Александрович Григорьев в Тоскане

<…> За сим имею право ждать от Вас хоть полстранички… Скажите Вашей Анне Ивановне, что она отличнейшая барыня, что я жму её руку и даже, с позволения её, целую её руку. Скажите ей кстати — что голоса в Италии, мужские и женские, меня с ума свели. Впрочем, это такая уж сторона. Здесь, кажется, и у каждого кузнечика в траве — бычачья грудь итальянского тенора…

Евгению Николаевичу Едельсону. 1857 г. Ноября 16

Опять, возвращаясь из оперы, принимаюсь писать к тебе, т.е. беседовать на зелёном диване в клубе — ибо право никогда мы так душевно и серьёзно не говаривали как на сём приснопамятном диване

Любезный мой Евгений! Не думай, пожалуйста, чтобы «чудное далёко»* было в самом деле нечто такое, что всегда отвечало бы на сущность нашей души <…> Сколько дьявольского эгоизма нужно иметь, что бы довольствоваться всегда этим «далёко», не смотря на то, что минутами оно, памятниками своего великого искусства, отзывами своего громадного прошедшего, способно приводить человека в лихорадочной трепет. Жизнь из одних лирических минут состоять не может — говорю это я, я, способный однако постоянно за лирические минуты отдавать всё, что угодно… Вне лирических минут, которые даёт мне новый, всё больше и больше мне раскрывающийся мир картинных галерей, со мною бòльшею частью хандра безобразнейшая, и вопросы всякие ставятся всё тяжелее и неуклоннее <…>
[* «чудное, прекрасное далёко» — выражение Н.В. Гоголя из «Мёртвых душ» (т. 1, гл. XI)]

Не знаю, друг, что ты мне на эти вопросы ответишь… Бьёт два часа ночи на башне Palazzo Vecchio — да и лист кончается <…>

Катерине Сергеевне Протопоповой. Ноября 24. Флоренция

А я всё-таки пишу к Вам, прелестный, но коварный друг, — и пишу в день Вашего ангела… Ну, однако, скажите: Вы не бессовестная? А? Человек Бог знает где, на чужой стороне — и ни строчки, ни строчки, когда он с некоторым замиранием сердца подходил (теперь уже даже не подходит) к окошку флорентийского почтамта. Как хотите — это из рук вон… <…>

Евгению Николаевичу Едельсону. Флоренция. 1 декабря

<…> о Грановском*. <…> в «Уффиции» я часто вижу покойника, — не шутя! портрет Соутвелля, одного из министров Генриха VIII, писанный Гольбейном, совсем, поразительно Грановский. На этом портрете я поверил своё сердце и убедился, что покойник мне так же дорог, как другие покойники, оставившие на нас свой след: Лермонтов, Гоголь, Мочалов, Варламов… <…>
{* Тимофей Николаевич Грановский (1813-1855) — историк, заложивший основы изучения западноевропейского Средневековья в России, декан историко-филологического факультета Московского университета; ценил университетские работы Григорьева}

Евгению Николаевичу Едельсону. 1857. Дек. 13. (Дек. 25). Città dei Fiori — сиречь Флоренция

Теперь два часа ночи — католической ночи на Р.Х., той ночи, которая в католических землях играет роль нашей ночи на Светлое Воскресенье, ибо тут у них ночное Богослужение. Я сейчас только пришёл из Duomo — значит, пишу о том, что наиболее меня занимало в настоящую минуту <…>

Представь ты себе громадного зверя, в который влезут 2 наших Успенских собора + Благовещенский + Архангельский и в котором поместится Иван Великий так, что ещё для Спасо-Наливкинской колокольни место останется. Подле этого зверя, красиво покрытого снаружи мраморною инкрустациею, а внутри строгого и даже голого-мраморного, стоит ещё прелестнейшая, изящнейшая, легчайшая и громаднейшая колокольня, вся — инкрустация, как старая итальянская мебель!.. <…>