Николай Николаевич Ге. Встречи

1857 года, весной, мы — я с женой — побежали за границу. Этот порыв, этот спех был свойствен тогда всем; долго двери были заперты, наконец — отворили, и все ринулись. Экзамен, получение медали, право ехать заграницу ещё не получено; а билет в маль-посте взят: откладывать нельзя — очередь ехать придёт через месяц. Разрешение о выдаче мне пенсиона застало меня в Риме, где я жил уже полгода, и всё так — спех, горячка. Ежели бы меня спросили: зачем вы едете? Я бы, может быть, ответил: заниматься искусством; но это был бы ответ внешний, не тот. Себе — я бы отвечал: остаться здесь я не могу, там, где ширь, где свобода — туда хочу: 6 лет гимназии, 2 года студентства, 7 лет академии — довольно, больше нельзя выносить. То, что узнавал, приобретал, давило, отравляло. Не хватало уже воздуха, свободы. Мы проехали Европу скоро: Дрезден, Мюнхен, Париж, Рим

В Рим мы поехали прежде, затем — в Париж и оттуда с пустыми карманами спешили домой, — в Рим. По дороге между Генуей и Ливорно, на пароходе, мы познакомились с Аксаковым, Иваном Сергеевичем. Литераторов я читал, любил их и уважал, но ни одного не встречал и не знал лично. Вообще людей таланта — крупных — я тогда не знал из близи*. Самые влиятельные, близкие по душе, были Герцен и Белинский; Белинский умер, а Герцен был заграницей. Салтыкова я встретил у одного художника в Петербурге. Мы познакомились, но это было перед моим выездом за границу и потому знакомство наше было прервано в самом начале
[* Я учился в гимназии у Н.И. Костомарова; но узнал его и сблизился с ним с 70 годов, когда встретил в Петербурге]

С И.С. мы разговорились. Оказалось, что он ехал из Лондона, что он был у Герцена; он возил свою запрещённую комедию*, чтоб напечатать у Герцена; всё, что он рассказывал о Герцене, было чрезвычайно дорого нам. Ежели бы были средства, я бы поехал к нему, я знал кое-что из его заграничных вещей, я читал первый выпуск «Полярной Звезды» <…> Но ехать было не на что, а потому пришлось остаться только при желании. Мы с Аксаковым подружились и поехали вместе до Флоренции; остановились в одном отеле. Здесь ему пришлось выдержать оригинальное нападение: горничная, узнав, что он русский, начала его упрекать за то, что у русских до сих пор существуют рабы. Аксаков так глубоко почувствовал справедливость упрёка, что стал её умолять подождать: он говорил ей, что всё уже сделано, чтобы не было рабов, и что все искренно этого желают и ждут, и что это непременно будет. Он так убедительно и горячо говорил, что успокоил горничную. Я ещё более полюбил его за эту искренность и правдивость. Мы расстались во Флоренции. Ни разу потом мы не встретились. Но память о нём оставалась во мне неизменною
[* Речь идёт о его пьесе «Присутственный день уголовной палаты. Судебные сцены, изложенные отставным надворным советником», которая была напечатана анонимно в «Полярной звезде» (1858, кн. 4) (e.n.)]

___________

Мои художественные занятия поглотили меня окончательно, я ничего не видел, работал с утра до вечера. Товарищей мало, да и они тоже были заняты. Работа у каждого из нас была двойная: кроме искусства ещё шло самообразование. Та отправная точка, с которой мы начинали своё художественное мировоззрение или творчество, была очень низка и бедна; каждый из нас чувствовал свою отсталость, не смотря на то, что нас считали первыми дома… <…>

Перед отъездом в Петербург приехала во Флоренцию m-lle Мейзенбух с детьми, двумя дочерьми Герцена*. Я пошёл познакомиться и предложить свои услуги. M-lle Мейзенбух была милая, добрая идеалистка, глубоко почитавшая Герцена и воспитательница младшей дочери его чуть не с рождения. Дети мне показались иностранцами, старшая говорила по русски, младшая уже не говорила, но понимала. Они меня обрадовали тем, что сказали, что отец приедет во Флоренцию, но я не мог дождаться — я должен был ехать в Петербург
[* Мейзенбуг Мальвида Амалия (1816-1903) — немецкая мемуаристка и переводчица, друг семьи А.И. Герцена, с 1853 г. воспитательница его дочерей Наталии и Ольги (e.n.)]