Николай Николаевич Ге. Встречи

<…> Я был недолго в Петербурге, но нетрудно было заметить, что новая жизнь проникла всюду. Характерная черта новых молодых литераторов, с которыми я встречался, была сильнейший протест против всего старого, даже только что установленного. Меня, как художника, признавали за моё новое отношение и к искусству, и к сюжету. Первый, кто мне открыл то, что я сделал, был Н.Д. Ахшарумов; он видел картину* ещё во Флоренции <…> Я понял в Петербурге, что то, чего я искал в Риме, во Флоренции в искусстве, или лучше сказать в себе, то самое все искали здесь, и когда меня спросил покойный Цесаревич Николай Александрович: почему я сделал ново, самостоятельно свою картину, я отвечал: — «Впереди всех нас, ищущих новый путь, идёт отец ваш, наш Государь. Наше время таково». Старики направления негодовали, но новое взяло верх. Государь одобрил мой труд, и я мог ехать домой, отказавшись от всех мест и работ, которые мне стали предлагать
[* «Тайная вечеря»]

Приехав домой во Флоренцию, я застал новых русских, приехавших сюда. Я застал целое общество, точно часть Петербурга переселилась сюда. Я узнал, что был Герцен. Художники не особенно остались им довольны. Сближение Герцена с ними не произошло. Но был тут на лицо другой значной человек — Михаил Александрович Бакунин*. Он встретил меня, как будто старого знакомого, и сказал: «А мы уже распределили между нами ваши деньги за картину». Меня несколько удивило это приветствие, и я отвечал: «Жаль только, что денег нет, я ещё не получил, да и получу вероятно не так скоро». Но это не нарушило наших добрых, даже сердечных отношений. При дальнейшем знакомстве с ним и с окружающими его, а этих последних было много, он производил впечатление большого корабля без мачт, без руля, двигавшегося по ветру, не зная куда и зачем! Около него стояла молодая, чрезвычайно красивая полька, его жена, целый круг польских и русских эмигрантов, затем — простых граждан, знакомых. Я читал очерк Герцена, в котором, с удивительною любовью и добродушием, он рассказывает, как жил Бакунин в Лондоне. Здесь было нечто иное: много комичного, смешного и рядом с этим грустного, тяжёлого
[* Имеются документальные сведения, что Ге исполнил портрет Бакунина, который в 1900-х гг., очевидно, находился в собр. семьи Бакуниных (нынешнее местонахождение неизвестно). В энциклопедическом словаре «Гранат» (т.4, изд.7) помещено воспроизведение с портрета М.А. Бакунина, под которым надпись: «С портрета масляными красками с разрешения Н.Н. Ге» (сына). Характеристика образа и манера исполнения портрета, насколько можно судить по воспроизведению, близки к работам Ге середины 1860-х гг. (e.n.)]

Громадный, толстый человек с курчавой чёрной головой, крупные части лица его похожи очень на его дядю, известного Муравьёва-Виленского*; с одышкой, с аппетитом невообразимым, наделавшим целую кучу анекдотов. Такова его внешность. Обращение Бакунина с окружающими — полунасмешливое, полупрезрительное. Жена его, которую он посвятил в либерализм, удерживала его во всех случаях, когда он выходил из границ допускаемого. «И куда девались эти дуры? Пропадают целый час, тут есть хочется», — говорил он про своих сожительниц. Целые толпы эмигрантов стоят по стене и у дверей, и он не заботится их разместить; действительно, он не знал или забыл, что существует собственность. Он брал у шведа золотой на польскую эмиграцию и тут же, при нём, посылал разменять и купить табаку; но он и с своими деньгами так же поступал — так точно и они исчезали на нужды кого угодно. Когда спросила его моя жена: «М.А., верите-ли вы в то, что вы пропагандируете?» Он отвечал: «Я не во что не верю, я ничего не читаю, я думаю об одном: закрутить, закрутить побольше, и туда с головой… Чтобы и след простыл!»… Те друзья, свои и чужестранные, которые тоже не признавали собственности, но только чужой, пользовались им и затем бросали его, и вслед чернили и клеветали до того, что распускали слух, будто он делал фальшивые ассигнации на том основании, что считал всякие ассигнации фальшивыми. Это правда, что он достаточно находил в себе презрения к людям, чтобы иметь то, что ему было нужно. На одном собрании русских он говорил речь и, между прочим, сказал, что университеты теперь не имеют смысла, что они сделали своё дело в своё время, a теперь они ничего не могут более делать и не нужны
[* Ге ошибается: дядя Бакунина- граф Муравьёв-Амурский Николай Николаевич (1809-1881) — генерал-губернатор Восточной Сибири, который помог Бакунину, находящемуся в ссылке в Западной Сибири, перевестись в Иркутск, откуда он в 1861 г. бежал через Японию и Америку в Лондон (e.n.)]
[граф Михаил Николаевич Муравьёв-Виленский (1796-1866) — гродненский, минский и виленский генерал-губернатор; подавлял польские восстания, прежде всего, 1863 года (wiki)]