Николай Николаевич Ге. Встречи

Вот какая фигура стояла среди толпы, его окружающей, в которой, в отделе русских, надо правду сказать, преобладал элемент комический, отрицательный и ничтожественный. Только один раз я встретил серьёзного, оригинального поляка Ружицкого. Он не умел говорить по польски. Он был по воспитанию русский. Он был известным предводителем восстания. Я пропущу все те собрания, которые устраивали для сборов на эту «pauvre Pologne». Красивая молодая женщина становилась к дверям с шляпой в руках, куда сыпались и бумажки, и золото… Помню горничную Лушу, в жёлтом платье на голое тело, без рубахи; ходила она скоро, руки болтались, как плети, (как где-то говорил Тургенев); она спала где попало, чтобы подтвердить рассказ Дюма; она служила двум супругам, которые никогда не встречались: когда один бодрствовал, другой спал. Были тут дамы, которые осаждали Бакунина своими несчастиями от преследований станового; был тут дилетант художник, который говорил серьёзно, что у него кисть выпадает из рук от политического положения Европы. Всем им Бакунин давал названия дура или дурак. Была тут семья, самое начало которой был трагизм, а затем продолжение под угрозой, как говорила дама, что оставивший должен пройти чрез труп другого, которого бросит. Для этого всегда наготове держались верёвка, пистолет и кинжал. С ним, М…, я был знаком, а с дамой С… познакомился при обстановке до того оригинальной, что никогда не мог забыть. Она желала со мной познакомиться, и вот, с адресом в руках, я пошёл искать её. Нашёл дом, вошёл на лестницу и должен был войти в стеклянную дверь; но, подойдя к двери, я увидел в комнате очень много полунагих женщин — я остановился, думая, что это ошибка, но, убедившись, что я на верном пути, спросил, открыв слегка дверь, назвав себя; знаком мне ответили «сюда», и когда я вошёл, женщины, составлявшие балет, мало по малу исчезли, и тогда я увидел огромный стол, на нём массу всяких дамских принадлежностей и вставшую женщину, в красной рубашке, с прямыми светлыми волосами на голове и с некрасивым русским лицом. Я назвал себя, и она, выразив радость, стала мне говорить, что вот она покупает вещи своей дочери на деньги, присланные отцом её, и что она ни за что на свете не истратит ни одного гроша иначе, как на дочь, то, что ей принадлежит, и стала мне показывать покупки; но я увидел в дверь другую комнату и тут узнал наш русский беспорядок. Посредине комнаты стоял мой знакомый перед мольбертом — он занимался живописью. Кругом неубранная комната, непостланная постель, на ней поднос с недопитым шоколадом и кусками хлеба. Девочка буквально бегает по мебели и по постели, и вот сейчас перевернёт мольберт и холст. Мать кричит и уговаривает дочь, та её не слушает. Она обращается ко мне с вопросом, как воспитывать её. «Я слышала, что вы хорошо воспитываете ваших детей». Я ничего не мог ответить; удивление меня совсем охватило. Я первый раз видел такую жизнь… Целые ночи напролёт, с курением сигары, она проводила в спорах. Она говорила, что Аспремонте (место, где ранили Гарибальди) у неё в боку… Когда она купила себе на платье и начала шить, Бакунин сказал: «Слава Богу… ожила: шьёт платье»

Провожая одного русского на железную дорогу, мы с Гербелем были поражены русской речью: «Вертись, вертись, вот-те как накладут в шею, тогда узнаешь». Оборачиваемся и видим: беременная женщина, в белом коротком платье, переступает рельсы. Чрез плечо у неё длинная труба из жести для сбора флоры, а мужчина, худой, с волосами, как у диакона, идёт и кричит. Гербель невольно воскликнул: «Слышу голос нигилиста с берегов Невы»