Как Венеция непредставима без своей Площади (с большой буквы), так и Сиена немыслима без своей, — без этого своего Кампо, куда скатываешься волей-неволей со всех трёх её холмов, и где приезжий, живи он в Сиене даже и долго, непременно окажется хоть раз в течение дня, ещё неизбежней, чем там, на лагуне, перед фасадом св. Марка. Ничем эти две площади одна на другую не похожи, кроме как силой своего притяжения, да ещё тем, что обе они не наподобие цирка устроены (где зрелище посередине), а наподобие театра (где зрелище на сцене, а всё остальное — зрительный зал). Зал этот — прямоугольный и плоский в Венеции; в Сиене он плавно приподнят и выгнут, закруглён. Он здесь гораздо менее наряден, чем там; и зрелище, несменяемое зрелище — шесть веков уже оно на сцене — здесь, точно также, куда проще и скромней. Там, это вечный праздник сияющего, сверкающего, вновь и вновь нас удивляющего светло-цветистого, райского (но не слишком ли он магометанский, этот рай?) фасада. Здесь приветливый и строгий одновременно, величественно спокойный коммунальный дворец, Палаццо Пубблико, повёрнут к нам лицом, — и мы, покормив голубей (этим и здесь можно заняться, как у св. Марка), тоже спиной к нему не сядем; все эти кафе вверху так и расположены, чтобы он, и башня его, и часовенка, пристроенная к ней были у нас перед глазами…
Есть на Пелопоннесе, в Эпидавре, под открытым небом древний театр. Просидеть на его каменных ступенях можно целый день без всякого «спектакля»: земля, которая перед тобой (от сцены почти ничего не осталось), деревья, небо — этого вполне достаточно. Тишина. Всё хорошо, всё как нужно. Врачующий покой
Я иногда вспоминал Эпидавр здесь, за столиком сидя, против Палаццо Пубблико. Почему? Никакой природы тут нет. Ни одного дерева. Камень, кирпич, стены, черепица, мостовая из камня и кирпича. Город до мозга костей. И двухколончатые стрельчатые окна, зубчатые завершения стен, башня — башенней всех башен — какая же это Греция? Греции тут, конечно, нет (хотя Тоскана, это ведь Этрурия, а этруски, хоть и непохожи были на них, всё-таки — воспитанники греков). И природы нет, даже и тосканской. Но старые эти города, если не слишком обновлены, искажены, они сами — вторая природа: они выросли, а не составились, смастерились (так нам мечтается по крайней мере), в них есть утробное тепло, семейственная привычность и понятность, успокоительная естественность. Вот почему можно и здесь сидеть да сидеть, на Палаццо глядеть и не то, чтобы дремать — дремлет в тебе разве что лишь забота да суета — её дремать-отмирать, а жить растительной жизнью души, которая не мысль исключает, а только, во исцеление тебя, её противоречивость и растерзанность. Гляди-ка, ведь линия фасада, она не совсем прямая, правое крыло отогнуто внутрь под тупым углом; как это хорошо, насколько уютней становится от этого площадь! И как это ухитрились они в XVII веке прибавить по этажу к боковым крылам, совсем не нарушив пристройкой гармонию целого? Любили, любили они свой город. Вот и ты его любишь с ними заодно. Ну, проезжают там, правда, вдоль дворца машины, но вбок к нашим столикам подниматься им всё же воспрещено. Удовольствуемся и этим. Посидим. Поживём в мире с собою и с людьми. Кофе утренний давно мы уже выпили: газету купили, — да и не развернули. Теперь опустимся ко дворцу, войдём. Цветение Сиены его создало. И внутри, в его залах, оно цветёт и по сей день.
______★______
Старую роспись своих зал сохранил Палаццо Пубблико на редкость хорошо — так же почти хорошо, как сохранилась сама старая Сиена. Только что мы её покинули, войдя сюда, и вот она вновь на стенах, в своей живописи, перед нами. Сегодня мы не станем всего, что нам здесь показывают, смотреть; довольно нам будет двух зал со старейшими росписями — первой половины четырнадцатого века. Тогда ведь и дворец этот город выстроил, а живопись времён его высокого цветения в этих двух залах и представлена как нельзя лучше. Основу ей, правда, положил Дуччио, которого здесь нет (был, да исчез), и самое значительное произведение которого написано было для собора, но дальнейшие два поколения сиенских живописцев здесь нам предстают в лице Симоне Мартини и Амброджио Лоренцетти, с которыми по значению может сравниться один лишь старший брат Амброджио, Пьетро, здесь, к сожалению, отсутствующий. В двух соседних залах первого этажа эти два мастера царят: в первом (самом большом) Симоне; во втором (целиком им расписанном) Амброджио. Мы входим в первый, Sala del Mappamondo (здесь была когда-то большая вращающаяся карта Сиены и её владений). Перед нами огромных размеров, во всю стену и редкостной красоты фреска Симоне 1315 года. Мадонна, окружённая ангелами и святыми — та же тема, хоть и не сразу это соображаешь, что у Дуччио в алтарном образе его, в его знаменитой «Маэста»