Та же тема, и четыре года всего прошло с тех пор как икона старого мастера была закончена и торжественно перенесена в собор; но между той и этой «Маэста» — какое огромное различие! Дуччио был ещё жив. С каким удивлением взирал он, нужно думать, на произведение Симоне, который был лет на двадцать пять его моложе, и которого весьма вероятно (наверняка мы этого не знаем) сам он в своё время живописному мастерству и обучил
Родился Симоне, как предполагают, около 1282 года, но никаких его работ до этой Маэста мы не знаем; убеждаемся только, глядя на неё, что испытал он воздействие французской готики несравненно более сильное, чем то, какое замечается у Дуччио, но не проникает вглубь его искусства, сказываясь главным образом в контурном золотом узоре одеяния его фигур (особенно Мадонны). У Симоне оно определяет весь облик его персонажей, их грацию, лёгкость и стройность, их усилившееся «живство» (как говорили в древней Руси), характер их ликов, если есть ещё смысл называть их лица ликами. Насчёт лиц этих, впрочем, следует заметить, что некоторые из них — в центре и на первом плане — были написаны заново самим автором, а частью, быть может, и его учениками в 1321-ом году, по архивным данным, когда фреску подновляли, оттого что пострадала она от сырости, проистекавшей от запасов соли, хранившихся как-раз под ней в нижнем этаже
Мне лично, для лиц Мадонны, Младенца, св. Екатерины и св. Варвары даже и эта дата представляется слишком ранней: думаю, что Симоне их переписал перед самым своим отъездом в Авиньон в 1339 году (где он через пять лет и умер). Их высокая, но всё же земная красота, как и необычайная свобода живописного мазка, характеризующая их, свидетельствуют об этом. Но, как бы то ни было, новизна всей этой Маэста как целого, зависит гораздо менее от них, чем от истолкования темы, совсем не такого, как у Дуччио
Стенопись — не икона; но и стенописи можно придать иконность, которая здесь отсутствует. Главное новшество именно в этом; или, верней, этим переходом от иконы к живописи, пусть и религиозной, мотивируются все новшества. Величание Богородицы совершалось у Дуччио не только вне времени, но и вне пространства; оно совершалось не где-то, где нас нет, а в том «царствии небесном», которое по Евангелию находится «внутри нас» — не внутри нашего тела, конечно, а внутри помыслов наших, внутри того, во что мы верим, что мы полагаем или воображаем. Воображаем? Но как же, спрашивается, можем мы вообразить, и тем более изобразить нечто непротяжённое, отменяющее контраст между «здесь» и там«? Разумеется, лишь условно, путём уподоблений, пользуясь для них отдельными чертами того, что мы видим, осязаем, что доступно чувственному опыту. Если мы уподобления этого ищем кистью или карандашом, мы можем допустить некоторую объёмность в деталях, но не в целом, оттого что иллюзорная трёхмерность целого неизбежно приведёт к отделению «там» от «здесь», к изображению такого «там», которое устроено по законам нашего «здесь», и которое мы, отчётливо будучи не в нём, отсюда, из нашего «здесь», из нашего далека созерцаем