Свидетельство этому мы найдём в соседнем, расписанном Амброджио зале, где Совет Девяти как раз в те времена и заседал. Но сперва не лишнее будет подойти ближе к фреске Симоне и прочесть надписи, имеющиеся на ней. Младенец Христос в левой ручке держит развёрнутый свиток, на котором начертано по-латыни: «Судии мира, возлюбите правосудие» — наставление, в первую очередь, сиенским правителям и судиям. Три другие надписи на подножии престола и ниже, вдоль рамы — итальянские и в стихах; в рифмованных стихах, напоминающих канцоны Петрарки, будущего авиньонского друга Симоне, дважды упомянувшего его в своих стихотворениях. Первая — обращение Царицы Небесной к ангелам, подносящим ей цветы: пусть все знают, что их лилии и розы менее Ей дороги, чем благие решения и добрые дела сиенских граждан, и что враги Сиены (города Её, Её «земли») пусть не уповают на Её милости. Второю обращается Она ко святым, принимая их хвалы и честные их моленья, — но не за сильных, наносящих обиды слабым и не за врагов земли Её, Сиены. Третья же надпись, частью стёртая, устанавливает дату росписи и (если правильно дополняют последнюю её строчку) объявляет от имени главного изображённого лица: «Сиена мена написала рукою Симоне». Сиена — прибавим мы от себя — его рукой на стене главного правительственного здания изобразила своего небесного сюзерена, Владычицу свою, Богородицу, дабы Она правила правителями Её, направляла их на путь истинный, республику сиенскую защищала и над ней царствовала, со всем собором славящих Её ангелов и святых
______★______
На стенах соседнего зала Амброджио Лоренцетти аллегорически, но и очень наглядно показал, каково Доброе Правление, угодное Владычице и подобающее Её «земле», и каково Дурное, со всеми последствиями обоих, для города и для округа его (контадо). Оба Правления олицетворены в образах монархов: престарелого мудрого властителя, отожествляемого надписью с самим городом Мадонны, и косоглазого, рогатого, с кабаньими клыками тирана, отнюдь с Сиеной не отожествлённого. Первого окружают олицетворения добродетелей, из коих самая пленительная Миролюбие или «Мир», привольно облокотившаяся на подушку дева в венце из оливовой ветви и белой одежде. Второго — олицетворения пороков: Ярости, Жестокости, Коварства, Обмана и Раздора. Правят именно монархи эти, надчеловеческие силы добра или зла; но осуществляют доброе правление (отнюдь не другое) граждане, градоправители, двадцать четыре числом, как это было в первые времена сиенской коммунальной свободы. Попарно шествуют они ко престолу мудрого старца, держась за длинную верёвку («корда»), означающую их согласие («конкордиа»). При добром правлении этом процветают науки, искусства, ремесла, торговля, цветёт и сельская, согласно с городскою, жизнь, пресекается всяческое лихо, которому при дурном правлении нет препон. То и другое иллюстрируют больших размером пространные фрески; но картина бедствий сохранилась хуже, чем другая, которую все сиенцы и посетители Сиены всегда рассматривали с особым любопытством — понимая, улыбаясь, радуясь
Амброджио Лоренцетти, младший современник Симоне, был гуманист и мастер широкого кругозора, хорошо усвоивший флорентийские уроки Джотто, не столько нежный лирик как Симоне, но всё таки поэт — острый, но поэтически острый изобразитель своего родного города. «Последствия доброго правления» являют нам Сиену с окрестными её полями, огородами, холмами, какой она была в те годы (тридцатые годы четырнадцатого века), рисуют её жизнь: ребятишек в школе, продавцов и покупателей в лавках, прохожих на улицах и площадях, пляшущих тут же девушек; земледельцев, охотников, странников на уходящих вдаль дорогах. Мещанскую, как и крестьянскую жизнь… Мещанскую? Нет. Анахронизмом скрежещет это слово. Горожане насчёт крестьян не прочь были порой и ухмыльнуться (это видно у Амброджио), но как бы мы им усердно ни объясняли, что такое мещанство, они бы нас не поняли. Какие же это мещане, те, кто рукою Симоне писали свою Маэста, величание Владычицы своей, и рукою Амброджио славный город свой, преуспевающий в трудах и досугах? Какие же это мещане, рукою того же Симоне в той же зале Большого Совета изобразившие наёмного своего «Капитана Войны», Гуидориччио Фольяни из Реджио (неподалёку от Болоньи) на коне с жезлом полководца в руке, в мантии поверх лат из такой же расписной с чёрными ромбами ткани, как попона его коня, едущего осаждать непокорную твердыню Монтемасси, вассальный сиенский городок. Не мещане эти сиенцы, а те же рыцари или оруженосцы, коллективные феодалы, а если и лавочники или мастеровые вместе с тем, ну так что ж? При Монтаперти, скажут они, — разве сражались не мы? Что ж мы стихов не горазды читать, иль насчёт художества слепы, или Церковь не чтим, или рыцарских чувств не питаем? Разве жены наши не дамы, разве дочери наши петь не умеют, плясать, и одеться к лицу? А живописцы, сограждане наши, на кого же глядят, прежде чем Мадонн и ангелов писать? Эх вы, муравьи, в муравейниках ваших ищите мещанства. Наш Амброджио — глянь-ка, муравьишко — даже ласточкино гнездо под деревянным балконом здешнего дома подметил и касатку у гнёзда написал. Кто видит и любит, тот не мещанин, тот над всем дворянством дворянин. Понял? Ну, тогда сердце тебе — ещё раз — широко отворяет Сиена…