Бывал я в Сиене, а если скажут «Сиена», о чем я вспомню, что в этом имени увижу? Туманность, где всё слилось воедино; туманность, которую всё же ни с какой другой не спутаешь. Состоит она из множества, хоть и различных, но созвучных, общин смыслом осмысленных частиц. Одна из них в памяти вероятно и всплывёт, не себя ради, а взамен всё того же несказанного, хоть и отчётливо чувствуемого целого
Может быть надпись мысленно прочту: cor magis tibi Sena pandit, знаменитую надпись на северных вратах города. Она по-латыни стиха не образует, но можно перевести её гекзаметром:
Сердце своё ещё шире тебе отворяет Сиена — и вспомнится сразу, как повторял я эти слова, спускаясь в юности, много лет назад, от ворот этих, по улицам всё более гордым и строгим, на самое дно воронки, к площади, именуемой Кампо, где так стройно возносится вверх высокая башня и рядом с нею развернут так широко, величаво и приветливо вместе — сердце своё ещё шире тебе отворяет Сиена — мощный фасад её городского, гражданского, царственного её дворца
Или вспомню, быть может, как недавно, весной, отвели мне комнату под крышей, и как ласточки — сколько их было! — вверх и вниз и вдаль носились стремглав за моим окном, откуда и башня эта была видна, а за ней, над домами, вверху, полосатая соборная колокольня и сквозь глубокую прорезь улиц налево, нежная зелень обнимающих город холмов
Или — не в последний раз и не в первый, а тому лет шесть-семь — как за лёгкой сетью дождя зияли стрельчатые арки высеченного в скале водоёма Фонте Бранда, над которым, поверх скалы, сама подобная ей, высилась громада Сан Доменико, куда и направил я путь, как только дождик перестал, по круто вверх поднимающейся улице, мимо набожно хранимого дома красильщика Бенинказа, чью дочь Катерину та огромная церковь ввысь к себе притянула, под своими сводами взрастила, повелела ей стать славной сиенской святой
Да и мало ли что возникнет невольно в мечте. Плавный выгиб, вдоль улицы, дворца Киджи-Сарачени, такой мелодически-ассиметричный, что музыку в конце концов и вселили в этот дом, не для неё построенный. Любой подаркадный спуск, ступенчатый подъем в этом столь прихотливо размещённом посреди трёх холмов, на обрывах и склонах городе. Покуда бродил ты здесь, покуда глядел — сердце всё шире и шире тебе раскрывала Сиена — и все обрывки её, что ты вспомнил, не собою живут, а Сиеной: видя их, ты её видел, вспоминая о них, ты Сиену вспоминал. Как они ни пестры, как ни разнообразно искусство Сиены, какую долгую жизнь она ни прожила, меняясь из века в век, всё-таки ощущаем мы всюду, в её истории, людях, в творениях этих людей, во всём, что о ней знаем, особые, ей одной присущие черты, почувствовать которые, однако, куда легче, чем их перечислить и определить
Вот она, Сиена, нынче и в веках. Какова? Что скажешь? Называли её женственной, восторженной, непостоянной, легковерной. Впопад или невпопад? Полководец французский Монлюк, защищавший её в последние дни её свободы, писал о сиенцах, которых успел полюбить, что они «взрослые дети», а проповедник их, Бернардин, францисканский подвижник, им сказал, за век до того: «Проворны вы очень, быстро идёте ко злу, возвращаетесь быстро к добру». Два раза в «Божественной комедии» по различным поводам говорится о них, что они gente vana, легкомысленный, суетный народ, а в третий раз флорентиец, наследственный враг их, усмехаясь ставит им на вид, что зря они роют землю, пытаясь найти подземную реку, Диану, протекающую, по древнему поверью, где-то под их городом. Искали Диану, верно: на всегдашнее их горе нет у них реки; но рыли землю, скалы рассекали не зря. Инженеры по сей день дивятся искусству, с каким они город снабдили водой, ещё и украсив его всеми этими Фонте Бранда, Фонте Нуова, Фоллоника. Овиле.