В гербе его лев, презлой и когтистый, вздыбился влево. На левой задней лапе стоит, а правой и двумя передними готовит врагу растерзанье. Зубы, оскалил: узкий как жало язык просунул меж ними; узорчатый хвост поднял воинственно вверх. Посягнувший пощады не жди! На крутизне, за тройною стеной, подъяремным не будет гордый город, проросший башнями город. «San Gimignano dalle belle torri». «Belle», «прекрасные башни»! Эх вы, cластёны! Хвалите, любуйтесь! Воздвигали мы их не для красы, не вам на потеху. В распрях, друг против друга, но и в помощь стенам, для защиты, чтоб воля была нам жить в этих стенах, дерясь иль мирясь, да не по вашей указке, а как умеем и можем, как Бог даст, как захотим. Наложил было руку на вольность, обуздать захотел нас епископ Вольтерры, императорский граф и наместник; мы сбросили иго; век сражались и больше, отстояли свой город; стен не снесли, не отдали башен на слом
Было их в том городке, если верить преданию, семьдесят две. К средине 14-го века он свою независимость утратил, но самоуправление сохранил, признав верховную власть над собой и опеку — не Вольтерры, а Флоренции. Упрямство осталось: мал да удал; но казна оскудела и мощь пошатнулась. Флорентийцам он был не соперник, угнетать его не было расчёта; твердыню они ценили и твёрдость её защитников знали. В 1507 году, готовясь к обороне своих владений, послали они сюда самого секретаря республики или — как нам надлежит говорить — самого многословного Макиавелли, для учёта сил городской милиции и степени её воинского уменья. Когда не было больше республики, в 1580-ом году, при герцогах Тосканских, ещё двадцать пять башен насчитывала произведённая в ту пору опись. Нынче их тринадцать, не считая увечных, от которых остались лишь низы. Но когда вы издали глядите на Сан Джиминьяно или с улиц его поднимаете к ним глаза, вам кажется, что их гораздо больше, да и в памяти у вас остаётся это впечатление, оттого что на башни похожи его узкие, вытянутые вверх дома, и оттого что башнями врос он в свой холм, утвердился на его вершине. Башенным стало меж стен всё его тесное городское бытие. Башни и башни вас встретят, когда впервые вы войдёте в его ворота, и когда за воротами, прощаясь, напоследок обернётесь к нему, последним приветом вам будут черно-серые четвероугольные очертания его башен
Теперь вы ещё не вошли. Перед вами его главные Иоанновы (Porta S.Giovanni), самые величественные ворота, и налево от них самая толстая круглая — в счёт не идущая — стенная его башня, крепостной бастион, тот самый, где Николло Макиавелли производил смотр городскому ополчению. Минуя часовню, вы пройдёте под сводом и дозорной вышкой ворот, чтоб подняться затем по совсем прямой, лишь в конце загибающей вправо улице, вдоль похожих на башни домов, мимо башни Кантагалли, мимо башни Кампателли, мимо монастыря св. Екатерины, мимо внушительного палаццо Прателлези, где город хранит свои хартии и фолианты, мимо высоченной башни Беччи, к воротам старейшей внутренней, лишь частично сохранившейся стены, сквозь которую войдёте вы на треугольную большую площадь с колодцем посредине, глубоким колодцем, цистерной тринадцатого века, давшим имя и ей, и гостинице, где вы будете жить, направо в углу
Гостиница была прежде больницей и родильным приютом. Рядом с ней готический Палаццо Фриани и обрубок башенного дома, где некогда обитал «народный капитан», защитник городских свобод. Из её готических окон видны вам будут — башня, и ещё башня, и одна за другой — два близнеца — две башни гвельфам верного рода Ардингелли, которым по ту сторону соседней (но вам невидимой) площади отпор возвещают или вызов бросают другие два таких же рослых близнеца: две башни, одна за другой, гибеллинов Сальвуччи, в знак равенства сил и лютой наследственной вражды. На той, сразу за углом, главной срединной площади, ступени, ещё раз ступени, и снова ступени ведут к плоской и голой лицевой стороне собора. Два входа по бокам, гладь промеж них, три круглых окна вверху