Солнце взошло над холмами, поднималось, поднялось, стало клониться к Западу, к Сиене. Всё длилась сеча. Впрямь, нужно думать, стали кровавыми воды Арбии. В городе, епископ с певчими и клиром, старики и женщины длинной чередой, из церкви в церковь медленно двигались, молясь. Толпа стояла возле башни Марескотти, вверху которой городской барабанщик Черрето Чекколини неустанно глядел вдаль, на восток. Каждый раз, заметив новое, он был в барабан, потом кричал: «Наши поднимаются! Прорваны ряды! Отступают наши! Нет, это они!» Наконец, заорал во всю глотку: «Наша взяла! Они разбиты, разбиты! Упало их знамя!»
Знамя упало, оттого что знаменосцу отрубили руку. По флорентийскому преданию отрубил её свой же, гвельф-флорентиец (убитый на месте) изменник Бокка дельи Аббати, которого Данте, за это, на самом дне ада до подбородка в лёд заковал, да ещё, проходя, ногой ударил в лицо и предал вечному проклятью. Была ли измена, проверить нельзя. Сиенские летописцы о ней молчат. Несомненно лишь, что к этому времени врезались с тылу, в ослабевавшие уже гвельфские ряды конные, посланные в обход и дождавшиеся нужной минуты войны. Гвельфская конница дрогнула, рассыпалась. Одни флорентийские мастеровые рубились ещё, защищая свой кароччио, но сиенцы, говорит летописец, «резали их как мясники телят и баранов в страстную пятницу». Когда флорентийские гибеллины, с Фаринатой во главе, сжалившись над соотечественниками, распорядились прекратить резню, те побросали оружие и стали сами связывать друг другу руки. Маркитантка Узилия, пользуясь лентами своих кос, связала и привела тридцать шесть за собой в Сиену, как гусей. К вечеру последние сопротивлявшиеся ещё гвельфы сдались возле холмика, где нынче стоит памятник. Убитыми потеряли они десять тысяч. Пленников было вдвое больше. Ночь победители провели в своём лагере. Триумфальное возвратное шествие совершилось на другой день
★
Триумф был полный, но непрочный. Победа решающей — лишь для ближайших немногих лет. Но и после всех перемен не была она забыта, ни Сиеной, ни — Данте тому свидетель — Флоренцией. Трезвонили снова все колокола, когда победители входили в город. Епископ, всё духовенство, отцы, матери, сестры, жены, дети, невесты встречали их. Впереди, на осле, лицом назад, ехал один из тех гордых двух флорентийцев, что явились в Сиену, требовать сдачи города. К хвосту осла привязали сорванное с древка флорентийское знамя. Первыми за ним ехали верхом гибеллинские рыцари и в победных венцах, с пением своих песен, воины Джордано и Провенцана Сальвани. Далее влачили волы кароччио со знамёнами Сиены и Мартинеллой, колоколом, снятым с флорентийского кароччио, потом шли тысячи пленных, потом встречаемые всеобщим ликованьем сиенские пешие бойцы. К собору направлялось шествие, благодарить Пречистую, а затем три дня праздновали одоление супостатов — церковными службами, песнями, играми, пирами. Омрачиться этой радости предстояло скоро, но неомрачимой осталась память о ней
Монтаперти! Славное имя! Дважды славное — четвёртым, пятым, но ещё больше, быть может, вторым и третьим сентября. Чужестранец, прочти о нём повесть, и
Сердце своё ещё шире тебе
отворит Сиена
{Русская мысль. Города, городки… 13. Сиена. I. № 2792, 28 мая 1970}