Не всходя, взгляните налево, потом обернитесь. Налево — старый дворец дель Подеста (городского правленья и наёмного иноземца, правителя города; за спиной у вас новый, не очень, того же тринадцатого века. Старый снабжён башней в пятьдесят один метр вышиной — Обгрызательницей (lа Rognosa): родовым башням воспрещалось её перерастать. В новом — просторный зал городского совета, где Данте в 1300 году произнёс речь, приглашая город войти в намечавшийся Флоренцией к возобновлению гвельфский союз городов. Речь ни к чему не при вела, союз не возобновился, но близнецы-великаны, башни Сальвуччи, пожалуй, и по сей день злобно перешёптываются с ней. Вот они. Вы пройдёте мимо них; если с площади завернёте на улицу св. Матфея, по которой, спускаясь меж башен и узких домов — шире, чем в двенадцать локтей их по указу 1255 года строить не полагалось — можно дойти до уже недалёких ворот того же имени, прорезав тем самым в длину почти весь кругосклонный городок. Но прогулку эту можно и отложить. Время у вас будет. Если в гостинице отвели вам комнату с террасой, подымитесь туда, откройте дверь на террасу, взгляните, поглядите подольше, и скажите теперь — вы и впрямь собирались завтра уезжать?
Города вам отсюда не видно. Вы видите землю, куда врос он, откуда он вырос каждым кряжистым камнем своим, со всеми своими стенами и башнями. Тосканскую землю — холмы, виноградники, рощи, поля, огороды; дороги, свободным извивом уходящие вдаль; крестьянские дворы, черепичные загорелые их крыши, фруктовые деревья вокруг них, цветы на ближних лугах; колокольни, кипарисы возле кладбищ; и весеннее небо над всем этим, весенних ласточек острокрылые слёты и взлёты в его глубоко голубой, пронизанной теплом и светом тишине
Под вашей террасой, внизу за стеной идёт, вы заметите, дорожка. Она огибает стены, не отходя далеко от них. По ней можно весь город обойти кругом. Порой она, слегка отойдя, поднимается чуть выше, становится видно то, что за стеной. Порой прижимается к ней, но повсюду открывает вам такое же, как и с вашей террасы, но беспрестанно меняющееся, обновляющееся зрелище, которым нельзя насытиться, и от которого трудно вам будет оторваться. Оно переосмыслит для вас тот первый, боевой, скалисто-суровый, башенный облик города; уже виденному вами прибавит новое измеренье. Посидите на скамье у родниковых ворот; поглядите, как женщины на склоне холма полощут белье и судачут под аркадами водоёма, возведёнными тут для них семьсот лет тому назад. А подале — как всё зелено и холмисто, и возделанно, и всё же первобытно, человечноприродно, правдиво, так и хочется сказать: искренно. Нет, не завтра уедете вы из этого тосканского городка!
Есть ведь и многое тут, что предстоит вам ещё увидеть. Немало хорошего есть и в соборном музее, и в музее Нового Дворца; есть в соборе, в капелле св. Фины, собственной сан-джиминьянской святой, знаменитые фрески Гирландайо, столь умилявшие дедов наших и отцов набожным своим бытописательством. Есть житие блаженного Августина, столь благодушно и легендарно рассказанное в церкви августинского монастыря — почти так же увлекательно, как погибшая история праотца Ноя в пизанском Кампосанто — словоохотливым и беспечальным Беноццо Гоццоли
Надо сказать, однако, что флорентийцы эти, как и всё вообще кватроченто, также и сиенское, здесь, в средневековом этом городе остаётся чем-то чужеродным. Хороши Архангел и благовествуемая Дева, из дерева вырезанные для собора самим Якопо делла Куэрчиа; хорош мраморный алтарь в капелле св. Фины, изваянный Бенедетто де Майано, и ещё многое, чего не стоит перечислять; но город, в единстве своём — нечто более захватывающее и значительное, чем достопримечательности в нём хранимые, и созданные, хоть и по его заказу, а всё же приглашёнными на гастроли мастерами. Были у него (в живописи) и свои мастера, но позднейшего времени и небольшие, тогда как зодческий свой облик он полностью обрёл в 13 и 14 веках, — столь сильно выраженный, столь целостно сохранённый, что всё дальнейшее поглощается им и не может с ним идти в сравнение. Даже фасад собора в странной своей наготе согласуется с простотой и строгостью исконной здешней архитектуры, хоть и обязан он этой наготой всего лишь реставраторам прошлого столетия. Сиенская живопись, даже и треченто (Липпо Мемми в Новом Дворце, Бартоло ди Фреди в соборе), не совсем тут у себя дома. Но есть исключенье: тут же в соборе сиенец Барна, на стене правого корабля, выполнил роспись — ряд евангельских сцен — редкого достоинства и силы, на пути от Джотто (и от Пьетро Лоренцетти) к Мазаччио, и по духу своему, по своей мужественной ясности и прямоте близкую к городу, где суждено ему было её создать. Мы почти ничего о нём не знаем; произведений его сохранилось очень немного. По рассказу Вазари, он умер здесь, в Сан Джиминьяно — расшибся, упав с лесов, когда заканчивал изображение Голгофы. Когда всмотришься в изображение это и соседние с ними, начинаешь предвидеть, что память о них так же в тебе с образом города сольётся, как память о тосканской, вокруг его стен, благодатной и трудовой земле
*
* *
Подобно тому, как созданное высоким искусством здание, невозможно полностью воспринять не исшагав его вдоль и поперёк, не обойдя снаружи, не выходя из него и вновь не входя по нескольку раз, так и город, столь цельный, нельзя по-настоящему узнать не покинув его и снова туда не вернувшись. Проще всего выйти за ворота св. Матфея и направиться просёлочной дорогой к простенькой, но такой лирически уютной церковке 1238-го года, нынче сельской, а когда-то монастырской, судя по имени местечка — «Келейки», Челлоле. Во все полчаса обратного пути Сан Джиминьяно будет у вас перед глазами