Месяц для Флоренции — только-только. Мы съездили в милое Прато, совсем рядом. А как же другие тосканские города? Размышляли, советовались с Оттокаром. Имели в виду Ареццо (ради фресок Пьеро делла Франческа), Пистойю, Сан Джиминиано, да и в Лукку нам хотелось, но в конце концов решили, что всего досадней будет Пизу и Сьену не повидать. Остальное увижу — мечталось мне, — когда вернусь во Флоренцию через два-три года. Ни на миг мне в голову не приходило, что приеду я сюда — в гости к Николаю Петровичу — из Парижа, через двадцать лет…*
[* 17 июля 1932 г. Вейдле написал жене: «Был я в итальянском консульстве и встретил там Серебрякову, кот<орая> тоже едет в Италию. Оказалось, что теперь визы русским дают без запроса в Рим, тотчас по предоставлении рекомендации от Маклакова или Гирса. Рекомендацию я, конечно, добуду» (BA. Box 8). Для получения визы были необходимы рекомендации двоих жителей Италии. Помимо Оттокара поручителем должна была выступить Мария Синьорелли (1908-1991). См.: Письма В. Ходасевича и Н. Берберовой. Из архива Ольги Ресневич-Синьорелли (1923-1932) / Публ. Э. Гаретто // In Memoriam: Исторический сборник памяти А.И. Добкина. СПб.; Париж, 2000. С.299. В Италии Вейдле находился в октябре 1932, во Флоренцию приехал 26 октября (см. письмо к Л.В. Барановской от 27 октября 1932. — ВA. Box 8) (e.n.)]
Мама нас не сопровождала: «Не угонишься за вами». Оба раза мы выехали с первым скорым поездом — тем же самым, только во второй раз с пересадкой; оба раза вернулись, когда было уже темно; и, конечно, ни Пизу, ни тем более Сьену полностью не осмотрели, но впечатления от обеих — очень разные — были так сильны и жили во мне, не смешиваясь с другими, так долго, что, пожалуй, сумею и сейчас, все позднейшие наслоения убрав, эти образы, эти лица восстановить в себе и даже их описать, пусть лишь самыми общими чертами
Другими, впрочем, и нельзя, это ведь по самой их природе обобщенья. Но вот что любопытно: образ Сьены един, а образ Пизы распадается на два, не одинакового объёма и богатства, но силы одинаковой. И тут, и там, приехав на поезде, нужно от вокзала (перемещённого нынче в Сьене) пройти по прямой линии весь город, чтобы увидеть то, без чего был бы он не этим, а другим каким-то городом. Только в Сьене ты всё время спускаешься и дойдёшь в конце концов до дна воронки, а Пиза, близ устья Арно, не знает ни углублений, ни возвышений, только вдали за ней высится темно-зелёная Пизанская гора. В конце твоего пути в Сьене ты попадаешь в центр, а в Пизе выходишь за город. Но есть и другое. В Сьене отсутствует река, она всеми своими водоёмами по ней тоскует, она легенду создала о своей под землю ушедшей реке Диане, а в Пизе не так. Нет на свете грустнее реки, чем та, что дремлет под пизанскими мостами
Недалеко отошли мы от вокзала, и вот река, переходим мост. Шура потрясён: «Как? Не может быть, это не Арно! Широка, полноводна, но скучна, как Обводный канал! Мосты, ни к чему они, дома, должно быть, пустые. На набережных — никого. Ведь красиво. А тоска…»
— Погоди, Шура, постоим ещё минутку. Посмотри, какой странный цвет воды. Небо — голубое, а она мутная, неживая. Дворцы осиротели, вот мостам и скучно; но вовсе они не просят, чтобы много по ним ездили и ходили. Как грустно, Шура! Оттого так и хорошо.
Он взглянул на меня и покачал головой: «Тебе бы стоило писать». Да я уже и пробовал — изредка, но ему об этом не было известно. А широкий этот Арно в каменной оправе, он и по сей день таков. Когда едешь из Генуи в Рим поездом вдоль моря, после остановки «Пиза» не дремли. Вот они, эти нежилые набережные, и сиротливые дворцы, и стоячая вода под унылыми мостами. Раз я видел всё это ночью, освещённое жёлтыми огнями фонарей. Если б не было грусти, если б смерти не было в мире, откуда рождалась бы тогда и чьи сердца сжимала, но окрыляла бы поэзия?
e.n. — примечания Ильи Аскольдовича Доронченкова