Дни бегут за годами, годы за днями, от одной туманной бездны к другой
Неизвестный автор
Очень давно, до войны, когда Тэффи жила ещё на бульваре Гренелль, встретил я раз у неё молодого человека с приятным и ласковым лицом, очень живым и нервным, киевско-одесского оттенка. Он скромно со мной поздоровался.
— Александр Рогнедов,— сказала Тэффи, представляя его мне, поблёскивая умными, насмешливыми глазами. — Если понадобится вам выступать в Корее или на Цейлоне, обращайтесь к нему. Он всё может
Рогнедов улыбнулся с таким видом, что ему ничего не стоит устроить чтение и на Суматре
Ни в какие дальние края я не собирался, к импресарио был вполне равнодушен, но молодой киевлянин сразу мне понравился. Понравился и канул в поток дней, того, что называем мы нашей жизнью
Вынырнул он неожиданно, когда меньше всего о нём думалось — в Префектуре, где мы с женой выправляли заграничные паспорта и как типы нерасторопные, что-то мялись, не знали, куда сунуться. Молодой человек мгновенно всё уладил (всюду приятели и знакомые). Кончилось тем, что в его же машине очень скоро мы оказались на больших бульварах — жену мою завезли к приятельнице — сами же утешались у Виеля аперитивами. Их было немало. С этого и началась дружба
Много лет она длилась. Общая любовь — Италия. Общность среды — литературный круг. В пестроте дней, навсегда ушедших, вижу в связи с Рогнедовым Бунина, Алданова, Тэффи, Вейдле и других — он всех знал, с некоторыми имел литературные отношения, всем интересовался, налету всё хватал, и как натура художническая, склонная и к авантюре, жизнью упивался. Любил жизнь, обольщения её и красоту, прелесть картин и пейзажей Флоренции, прелесть женских глаз, блеск ресторанов, путешествия по дальним и не очень дальним, но чудесным странам на букву И: Италия, Испания. Перелёты через океан, турне с певицей или знаменитым писателем по Бразилии, налёт на Кубу. Трудно было усидеть на месте этому человеку. И невозможно жить без увлечений и фантазий — увлечения ли женщинами или невероятные предприятия — приём с посланниками (маленьких республик), обеды французских писателей и путешествия, путешествия… — «Странник я на Твоей земле», мог бы сказать этот неутомимый путник и неутолимый жизнелюб
Дружески звали мы его Казановой. Но для Казановы, по тогдашним временам поле деятельности — Европа. Для нашего Казановы ничего не стоило слетать в Венецуэлу, или свезти труппу на Формозу. Как у Казановы, вечные у него романы, будто он и «связан», в то же время всегда одинок, ибо казановические связи бренны, в некий же час все Казановы остаются один на один с Вечностью. Но пока жил, любил он и мишуру жизни. Как Казанова — любил карточные столы, азарт, рулетку. Казанова играл в венецианских ridotto — игорных притонах XVIII века. Как бы повторяя его, Казанова XX века последней, почти предсмертной своей удачей обязан Венеции: из отеля Даниэли написал мне торжествующее письмо: блестящая победа в казино, сотни тысяч лир. («А когда направился играть, было у меня всего двенадцать»). Успех оказался, конечно, кратким: очень скоро он всё спустил и приехал в Париж как всегда налегке
В письме из Венеции были, однако, и такие слова: «Пошёл на часок в Academia насладился Карпаччио, Тьеполо и Беллини. Забрёл в S. Zacharia, где преклонил колени пред Беллиниевской Мадонной, единственной женщиной, которой остался верен до последнего вздоха. Атмосфера шедевра этого удивительна. Все сосредоточились, ушли в глубокий внутренний мир. Вспоминается выражение Мальро: «Голос тишины». Благостное религиозное напряжение выразилось здесь в какой-то ощутимой тишине, нежно нашёптывающей тайны неба. Ей беззвучно аккомпанирует на скрипке св. Цецилия, сидящая у подножья трона Богоматери