<…> В Ливурне {осенью 1847} я увидел первую «чивику», il popolo armato [вооружённый народ]. Я вообще не люблю ни орудий, ни солдат, но если уж есть необходимость в вооружённой силе, то внутренняя стража, составленная из граждан и не одетая в шутовской мундир, всего менее оскорбляет. По счастию тосканская чивика ещё не успела нашить себе мундиры, люди одетые кто во что попало, в бархатных и суконных куртках, в блузах всех цветов, в пальто всех покроев, с круглыми шляпами и в фуражках, с перевязью через плечо и с ружьём, занимали все караулы. Вы не можете представить себе до какой степени это отсутствие мундира облагороживает часового. Мундир отрезывает человека от людей, для солдата существует полк, знамя, военная честь, а не честь гражданина, не город, не семья; это человек иного мира, его ремесло убивать по назначению начальства и потому он одет иначе, и потому он противопоставлен au péquin [штафирке], фрачнику, мужику. Мундир риза, облачение, солдат не мирянин, он жрец смерти, человеческих жертвоприношений. Надевать мундир на национальную гвардию — нелепость или желание из неё сделать такое-же покорное орудие в руках власти, как армии. Цель эта во Франции достигнута. Глядя на чивику в Ливурне, признаюсь, я не мог удержатся, чтоб не подумать, что было бы с нашим другом Сергей Сергеевичем Скалозубом, еслиб он вдруг — не в Ливурне, а на Литейной или на Морской — увидел таких часовых <…>
<…> В Ливурне случилось дни за два до моего приезда забавное происшествие. Полиция, — хотя тосканская полиция всегда была скромнее, нежели во всей Италии, — обиженная реформами, а более всего учреждением чивики, которая обрезала их круг деятельности, бросилась в решительную оппозицию. Между прочим, им хотелось замарать, компрометировать чивику; для этого полиция стала подкупать разных мерзавцев, чтоб они ночью старались завязывать драки и шум с патрулями чивики. В одну ночь игра зашла несколько дальше программы, один из плутов ударил капрала ножом, да так ловко или так неловко — что тот упал и умор; убийцу схватили и свели в тюрьму — разнёсся слух, что его хотели поскорее казнить, чтоб скрыть семейные тайны о подкупе, — народ привёл священника к тюрьме, велел колодника подвести к окну и заставил его каяться; испуганный, что ли, или тронутый, но дело в том, что преступник рассказал всё, чивика отправилась арестовать сообщников, и когда они поймали двух, трёх, остальные, т.е. вся полиция бросилась в вагоны и ускакала в Емполи. Город остался совершенно без начальства, и притом в удивительном порядке — чивика исполняла все полицейские обязанности. — При этом не следует забывать, что муниципальная жизнь, привычка распоряжаться городскими делами, унаследованная и от древнего мира и от средних веков, — поразительны в Италии; это такой великий, такой полный будущего элемент, который не умели и не могли подавить ни папы, ни тедески. Гнёт, лежавший на Италии, почти никогда не касался до коммунальных и чисто городских прав, он подавлял политическую жизнь, общегосударственное развитие её, подавлял общие мысли и новую цивилизацию, но до сильно сложенных и замкнутых индивидуальностей городских он не касался — особенно в Тоскане и папских владениях. Напротив, власть старалась их поддерживать в исключительности и отчуждении от всего за стенами города; наконец, она их поддерживала потому, что легче было вести дела, имея коммунальную жизнь за себя. — Города, пользуясь этим, не отвыкли управляться сами собою. —