Глубокой осенью — был уже конец ноября — мы быстро катили в лёгкой двуколке по дороге, соединяющей Сан Джиминьяно с маленькой станцией Поджибонси. Небо нерешительно хмурилось, было очень свежо; казалось, мы спешили так, убегая от надвигающейся зимы. Нам изредка встречались пешеходы или телеги нагруженные бочками с вином. Зимний сон уже овладел полями. На виноградниках опали последние листья, оливковые рощи уже дали свой поздний сбор. Всё опустело; деревенская жизнь ушла за изгороди ферм, в амбары с хлебом, в подвалы с вином и маслом, в просторные горницы с огромными пылающими очагами. Об этой жизни говорили только столбы дыма, поднимающиеся из труб, неясный скрип за прикрытыми воротами и запах молодого вина, струящийся сквозь окна низких каменных погребов. «Дни сельского святого торжества» наступили. В темноте подвалов, при свете самодельных восковых свечей, на земле пропитанной красной влагой, начинался зимний праздник зимнего Диониса
Мы были в сердце Тосканы, на пути соединяющем Флоренцию и Сьену. В тот ноябрьский день нежность и суровая простота тосканских пейзажей выступали с особенной силой. Осень — время деревни, и настоящая деревня была кругом нас, — лоно глубокой и чистой жизни. Но у этой деревни тонкая художественная душа. Самая земля здесь имеет богатый, насыщенный коричневый цвет. Нет ничего благороднее серебристой зелени оливок и бронзовых оттенков увядания на узорчатых виноградных листьях. Даже в серых осенних облаках был жемчужный блеск, и дали казались прозрачными, как драгоценные синие камни. Горизонт Тосканы всегда твёрдо и тонко ограничен уходящими одна за другую линиями невысоких гор. Таким должен быть горизонт на родине великих художников. Нашей неопределённой грусти, невыплаканной жалобы наших лесов и оврагов здесь нет. Мир здесь таков, каким создал его Бог, даровавший людям плодовые деревья, вино и хлеб, даровавший не только заповедь труда и бремя забот, но и сильные, крепкие как осенний воздух радости, светлый и лёгкий гений искусства
Вёрст за пять на горе показался силуэт Сан Джиминьяно, отчётливый и лёгкий, точно гравюра в старинной книге. Нам пришлось делать большой объезд влево и затем медленно подниматься зигзагами в гору. «Тринадцатибашенный» город на время скрылся из вида. Пока мы поднимались, в небе совершалась перемена, — свинцовые оттенки ушли на запад, и тонкая пелена облаков вдруг засияла, пронизанная солнцем. Мы были высоко; на много вёрст кругом открылись поля и виноградники Тосканы, побуревшие дубовые леса, дымящие фермы, селения краснеющие черепицей и отмеченные скромной деревенской колокольней. Нас окружала священная земля, — родина чести и высоты человеческой в прекрасном
С сильно бьющимся сердцем мы въехали в старинные ворота Сан Джиминьяно и, проехав немного по безлюдной, вымощенной со средневековым неискусством улице, остановились перед маленьким провинциальным альберго. Знакомая и милая обстановка полудеревенской гостиницы ожидала нас. В большой выбеленной комнате мы отдохнули, погрелись перед камином и позавтракали в обществе офицера, заброшенного сюда командировкой и молодого художника француза, приехавшего на этюды
Когда мы вышли на улицу, она была тиха и безлюдна. Только в одном окне показалась голова: кто-то полюбопытствовал посмотреть на приезжих. Медленная, почти остановившаяся жизнь идёт за этими потемневшими и пережившими столетия стенами. От сильно выступающих флорентийских карнизов улица кажется ещё уже, она погружена в вечную тень. Но башни в конце её — знаменитые башни Сан Джиминьяно — были ярко освещены. Там, высоко, осеннее солнце пригревало в последний раз перед зимой травы, проросшие в их старых трещинах