Для этого художника ничего не было обыденного в зрелище жизни. Его воображение всюду находило для себя, что праздновать. На пути в Милан его Августин проезжает сказочные страны, где растут пальмы и ещё какие-то невиданные деревья. Фантастический город, в котором могла бы жить царица Савская, виднеется вдали, и прекрасный паж бежит в шаг с лошадью молодого путешественника. Сцена прибытия в Милан дала Беноццо повод для изображения двух фигур — молодого рыцаря и слуги, отстёгивающего у него шпоры, проникнутых чистейшим и благоухающим романтизмом. В простом движении этой сценки передана вся целомудренная грация христианского рыцарства. Душа Беноццо так неистощимо весела, что ему трудно не улыбнуться даже среди серьёзной и печальной темы. В сцене смерти святой Моники он написал, совершенно неожиданно и вне всякой связи с торжественным и благочестивым сюжетом, двух голых младенцев, играющих с собакой. В таких вводных эпизодах любил проявлять свою «тихую резвость» трудолюбивый, кроткий, простодушный флорентийский художник, всю свою жизнь проведший на подмостях, перед свежими стенами скромной церкви, уединённого монастыря, зеленеющего кладбища
Когда мы вышли из С. Агостино, солнце уже опустилось. Его побледневшие лучи глядели прямо в лицо старухам, которые уселись рядком на высоком церковном крыльце. При нашем появлении они на минуту примолкли и проводили нас взглядом. А мы спешили обойти городок до отъезда. Но он совсем маленький, и его можно обойти в полчаса. Блуждая наугад, в одном закоулке мы наткнулись на нескольких людей, которые дружно перекачивали и разливали вино. Кажется, это — единственное занятие жителей Сан Джиминьяно. Сколько здесь вина! По желобку мостовой бежала под гору тоненькая красная струйка, и ведь это тоже было благородное искристое кианти
Неожиданно мы вышли на обрыв. Заходящее солнце отбросило на залитые светом поля странную тень Сан Джиминьяно. Тени башен протянулись далеко, похожие на пальцы гигантской раскрытой руки. Мы посидели немного ещё над другим обрывом, на узенькой терраске, носящей имя Via degli Innocenti [улицы Невинных], у старого оливкового дерева, красневшего в последних лучах. Отсюда взор уносится над неизмеримыми пространствами к каким-то неизвестным горам и сумрачным вечерним долинам. Там далеко Поджибонси, Чертальдо, где родился Бокаччио, там Сьена, в которой будет наш ночлег сегодня
Перед тем как уехать, мы прошли ещё раз мимо башен. Их верхушки теперь ярко горели красным светом заката, и они казались в самом деле зловещими. Пока мы ждали лошадь за воротами Сан Маттео, дети, похожие на школьников Беноццо, собрались вокруг нас. Серьёзный мальчуган попросил чужеземных марок для коллекции. Девочки грызли маленькие оливки, они угощали ими нас, мы предложили им яблок. Но вот и тележка; мы прощаемся с детьми и едем. Мы катим вниз, темнеет быстро, и небо на западе становится ослепительно золотым. Вон художник-француз; завернувшись в пальто от холода, он упорно трудится, стараясь написать это золото, эту Gloria in excelsis [преизбыточествующую славу]. Если бы удалось ему сделать это так же мудро и чистосердечно, как удавалось старым художникам из Сьены!
Спускается ночь, слабо белеет дорога. Уж небо всё в звёздах. Так крепко думается, как-то всем существом думается, когда долго едешь на лошадях вот в такие звёздные ночи. Вспоминаются другие ночи, зимний путь на санях от Переяславля Залесского к Троице или ещё ночь апрельская, пасхальная, где-то под Боровском и Малоярославцем. Так много было тогда звёзд, будто кто их высыпал из мешка. И сейчас их так же много, много…