Н.М. Щёкотову
Мы не истратили даром тот день о, мой Лепорелло! Мы вышли из дома в сверкающее утро, и заботливая хозяйка, синьора Питтони, перевесилась за окно и поглядела нам вслед. Не казалось ли нам с тобой, что веселей и бурней бежит в своих берегах мутный Арно, нежней пахнет голубой жасмин, купленный у Понте Каррайя и отчётливее щёлкает на малолюдных набережных бич флорентийского веттурино? Мы отклонили, однако, его услуги и совершили весь путь пешком
Мы вкусили с тобой влажность и тень Кашине. Ты выказал здесь себя обычным ленивцем: ворча про себя, ты плёлся сзади, дыша часто и тяжело, растеряв за длинную дорогу природную свою резвость. Ты первый завидел автомобиль донны Клары и стал на месте, и поглядев в твои блестящие глаза, я увидел в них больше лукавых надежд, чем даже сколько их таилось во мне. Но уже шурша остановились подле нас колёса, дрогнул кузов, лакированная дверца блеснула, откинувшись, в солнце. Ты с неприличной поспешностью устремился занять своё место на кожаных, нагретых солнечными лучами подушках. Донна Клара, отстранив вуаль, кивала и улыбалась нам. Нам обоим протянула она щедрым движением обе руки, и пока я, садясь рядом с ней целовал сквозь перчатку одну, ты ловил другую своим подвижным, смешным, чёрным носом
Донна Клара смеялась твоему имени и заставляла меня рассказывать твою историю. Что иное мог я сообщить ей, кроме того немногого, что знал сам? Ты был чёрным пуделем, которого я застал в маленькой квартирке на Виа дель Пургаторио; её мне уступила синьора Питтони, перебравшись в нижний этаж. Одна из бесчисленных англичанок Флоренции, неведомая мисс Грэм оставила ей тебя в свою очередь. Что заставило её дать тебе это имя, где подобрала она тебя, под каким небом родился ты и чьи видел лица? Всё это оставалось и останется тайной от нас навсегда, о, мой Лепорелло!
Донна Клара смеялась, и я любовался ей. Мы летели по белым дорогам в сторону заранее условленного Поджио а Кайяно; клубилась тонкая пыль, оставляя на губах вкус сельской Италии; серебрились в весеннем полдне равнины, темнели пятна садов, и дальние горы вырезывались в голубом небе как голубой мираж. Я продолжал. Я описывал твои слабости и предпочтения. Если прозвище твоё казалось громким, не оправдывал ли ты его отчасти своим характером? Ты был хорошим слугой и преданным псом, незлобивость твоя была велика, и глубина твоего оптимизма неизмерима. Ты был простодушен и хитёр, труслив и дерзок, подвижен и ленив, как твой отдалённый герой. Как он, ты был склонен к простительным воровствам и невинным плутням, как он любя жар кухонь и запах харчевень, непристойность ночных ухаживаний и задор уличных драк. Ты был даже так верен своему имени, что, приводя в священный ужас синьору Питтони, считавшую тебя оборотнем, издалека чуял винный запах и охотно лакал вино
Слушая эти россказни, донна Клара смеялась, и я вновь любовался ей, когда наш автомобиль остановился перед высоким порталом медицейской виллы. Глубок был полдень, на солнечных часах фасада прочерчивала резкая тень точный меридиан. Умолк шум нашего вʻезда, и веяние жаркой дремоты охватило всех, заставляя нас нехотя сойти на песок и нашего шоффера откинуться сонно назад и сдвинуть с мокрого лба фуражку. Даже и ты был недолго настороже новых приключений и неожиданных встреч, Лепорелло! Ты описал два стремительных круга на опустевшем, поросшем травою дворе, ты спугнул породистых кур сторожа и коротким лаем встретил самого неспешившего нам навстречу старика. Но и твоё оживление длилось недолго в этот торжественный час, сражающий бога и смертного. Ты улёгся в тени искусных лестниц и высунул свой длинный, красный язык. Сделав над собой усилие, донна Клара уже поднималась по ступеням. Внезапно она откинула прочь вуаль и оперлась на мою руку