Дмитрий Сергеевич Мережковский. Селение Винчи (из путевого дневника)

Мы вернулись в среднюю комнату. Там, на большом деревянном столе, окружённом лавками, уже стояло вино, фиги и хлеб. Хозяева пили с нами и много говорили. Над столом, на трёх верёвочках, висела лампада, длинная, с одним узким концом. На очаге что-то грелось и угли красным светом обливали снизу мраморный, нежный завиток камина и эту странную лампаду, напоминающую прежние времена

Мы решили на другой день, переночевав в Эмполи опять приехать сюда и сделать, рекомендованное нам Уциелли, путешествие на гору Альбано
— О, это нелегко, взойти на Альбано, но какой вид! По ту сторону видна вся долина Омброне, Арно. Как жаль, что я не могу подниматься на горы, я нездоров… Я бы тоже пошёл с вами. Но вы сделайте это непременно, уговаривал нас синьор Мартелли

Пока же мы отправились к дороге на Альбано. Дорога была точно крута и камениста. На первом повороте мы сели. Нас окружали малорослые корявые дубы с сухими прошлогодними листьями. Мелкие пахучие цветы растения «scoppa», бледные дикие фиалки, анютины глазки, неуловимый запах не то полыни, не то весны, не то каких-то неведомых горных трав… Внизу, под нашими ногами, белел домик Анкианы. Волнистые горизонты уходили, понижаясь к стороне Эмполи. А направо, дальше, голые каменистые горы поднимались в небо, с извилистыми тенями и серыми пропастями

— Посмотрите на Винчи, — сказал Мартелли. — Не правда ли, отсюда оно похоже на осиное гнездо?

Винчи было всё перед нами, на противоположном холме. День уже склонялся к закату, на солнце набежали тучи. Винчи было совсем чёрное, такое же чёрное, как два жёстких кипариса на анкианской дороге. Остро подымалась узкая башня крепости

Вероятно, всё было так же во времена, когда босоногий Леонардо сопровождал свою мать в какой-нибудь посёлок на дороге Альбано. Так же, во дни весны, здесь росла обильная scoppa и беловатые фиалки, так же сухо шелестели дубы сморщенными листьями, так же сумрачно серело Монте-Альбано и над чёрным Винчи остро подымалась башня крепости…

Всю обратную дорогу из Винчи в Эмполи мы молчали. Ветер становился злее. Смеркалось. Я едва взглянул на подозрительного хозяина в гостиннице Солнца, согласился на первую предложенную комнату и, усталый, наскоро принялся за холодный и скверный обед

Однако меня охватила невольная дрожь, когда я вошёл в эту приготовленную мне комнату. Она была громадна, темна, сыра, холодна, с ободранными обоями. Посредине стояла кровать под жёлтым балдахином, такая широкая, что на ней, вероятно, удобнее было поместиться поперёк. Толстые, грубые простыни чуть не дымились от сырости. В головах лежало что-то небольшое, длинное, очень твёрдое вместо подушки

Нечего делать, надо было как-нибудь устраиваться. Хозяин каждую минуту приотворял дверь и глядел на меня недоброжелательными, чёрными глазами. Мне и лицо его казалось разбойничьим

Я подошёл к двери, хотел закрыть её на ключ, и увидел, что замка нет

Я кое как заставил дверь стульями и бросился в постель, как бросаются, купаясь, в холодную воду, и тотчас же заснул

Меня долго тревожило что-то во сне и даже, открыв глаза, всматриваясь в темноту, я не понимал что со мною, где я. Раскаты приближающегося грома, землетрясение, грохот колесниц, буря на далёком море, гул тысячи голосов — что это такое? Я вскочил и зажёг свечу. Должно быть, на улице несчастие, пожар, или, в самом деле, землетрясение… Я хотел кричать, несмотря на холод, распахнул окно… Ничего. Огня не видно. Люди шелестят, цокают и галдят, но в гаме нет никакой тревожности, он тягучий, упорный, однообразный. Уже брезжило утро. Окно моё выходило на площадь. Я подумал, подумал — и понял. Это просто «rumore». Обычное «rumore», быть может, ещё завтра базарный день. Они всегда так. Надо покориться