<…> Недели три прожил во Флоренции. Удивительный город! Благодаря солнечному свету, чистому и нежному, благодаря воздуху, мягкому и прозрачному, о каком мы в нашем туманном Петербурге и понятия не имеем, всё там кажется прекрасным, каждый предмет, даже самый прозаический, — скульптурным. Краски не столь яркие, как, например, в Неаполе, или Венеции, скорее тусклые и однообразные, но за то очертания далёких холмов, деревьев на горизонте, средневековых зданий, каждая форма, каждая выпуклость точно из какого-то особенно драгоценного вещества… Живёшь в этом солнечном свете, в этом воздухе, как в непрерывном чарующем сне. Мне просто не верилось, что я тот же самый человек, каким был в Петербурге. От моей обычной, современной русской меланхолии следа не оставалось. Точно я переродился. Впрочем, посудите сами: вот по этому берегу мутного Арно ходил Данте Аллигиери и обдумывал «Божественную комедию». Я перечитываю мрачную поэму, и от каждого стиха её веет на меня флорентийским воздухом, и на страшных описаниях «Ада» вижу как-будто слабый отблеск этого нежного солнца. Сколько красоты в его отчаянии, сколько силы в его возмущении и гордости! И я завидую скорби Божественного! Всё моё маленькое жалкое счастие я бы отдал за минуту такого несчастия. А вот на склоне горы, среди кипарисов, вилла Пальмьери, где происходило знаменитое собрание дам и кавалеров, рассказывавших друг другу сказки во время флорентийской чумы, как о том передаёт весёлый Боккачио в «Декамероне». Вот холм, где некогда была обсерватория Галилея. Вот дом Микель Анжело Буонаротти. Я вхожу в него, вижу его рисунки, модели и рукописи. А площадь народная! а собор Maria del Fiore! а чудные «райские» двери крестильницы, вылитые из бронзы великим Гиберти! а Венера Медическая! В какой сказке, самой невероятной, найдётся столько чудесного? И всё это сделал на маленьком клочке земли маленький народ, горсть людей, которую несколько наших батальонов разбили бы нá-голову! И всё-таки наша сила перед ними ничтожна. Мы ничего не умеем создать. А там… чтò это были за люди! Как они жили, как были не похожи на нас, сильные, гордые и свободные! Три недели я провёл в мире волшебном и, кажется, был более счастлив, чем когда в первый раз влюбился. Я чувствовал себя недостойным этого счастия
Три недели я не выходил из музеев, древних монастырей, палаццо, тёмных соборов, зàмков, картинных галлерей, библиотек. Я ложился и долго не мог заснуть от радости. Просыпался сразу с чувством умиления в душе
Зайду, бывало, в поросший травою пустынный двор какого-нибудь зàмка в роде Боргелло. Взгляну на эти стены из диких, неотёсанных камней, точно не людьми, а циклопами построенные, на голубое небо между стенами, на древние гербы, на рыцарское оружие и рядом на пожелтелый мрамор античных статуй, прислушаюсь к тысячелетней ненарушаемой тишине, — и дух захватывает от красоты, от величия. Помню, я испытывал что-то подобное только в самом раннем детстве, когда, веря всеми силами души, молился, и молился не о чем-нибудь определённом и земном, а просто высказывал Богу мою радость, благодарил Его за то, что Он есть, и ещё за то, что Он сделал так, что я знаю, что Он есть
Наслаждение красотою — самая чистая молитва. В ней мы забываем своё самолюбие, страсти, муки и желания. Мы отрекаемся от нашего я. Вот почему истинное наслаждение красотою — великий нравственный подвиг. И не удивляйтесь, что я говорю это по поводу каких-то грубых стен средневекового зáмка, который — может быть, служил для жестокостей и насилия. Я в нём наслаждаюсь созерцанием человеческого могущества, величием свободного духа. Вот, например, — дворец Питти, в котором собраны самые нежные, воздушные создания кисти Рафаэля, Бартоломео, Тициана, Мурильо, Джиоржионе. Весь он построен из огромных кусков дикого камня, даже неотёсанного. Эти люди так любили всё простое, свободное, прямо вышедшее из рук природы, что боялись исказить первобытную красоту камня, обтёсывая и сглаживая неровности. Какое суровое величие! Глыбы на глыбы нагромождены, в основании дворца — они точно скалы. За тò — такого царственного здания больше нет нигде на земле. Перед этой гордой простотой кажутся жалкими наши хитрые прикрасы и выдумки. Только кое-где среди серого, грубого камня львиные головы с открытою пастью, из которой бьёт вода в мраморные бассейны. Зодчий презирает всё, что искусственно и вычурно. Да, нужно быть таким простым, таким первобытно-искренним, чтобы быть великим! Чувствуешь, что этот единственный в мире дворец выстроил себе не мелкий тиран, а сильный человек, флорентийский царственный купец, князь, вышедший из лона великого народа. И всюду этот дух народа, он-то и делает всё могучим и простым. Тут понимаешь, чтò значит не любить своего народа, какое безумие надеяться что-нибудь создать вне его и без него! <…>