Дмитрий Сергеевич Мережковский. Селение Винчи (из путевого дневника)

Я смотрел, силясь что-то увидеть, и видел всё то же небо с фиолетовыми краями, мглу и солнечный дым. Но я был рад, что там Винчи и завтра я его увижу. А в голосе профессора мне в эту минуту почудилась неожиданная, неуловимая печаль

На другой день, часов около двенадцати, я и двое моих спутников подъехали в медленном поезде-омнибусе* к небольшому городку. Отсюда уже надо было взять экипаж, чтобы попасть в Винчи. Кондуктор бежал вдоль вагонов, срыву отворяя дверцы купе и кричал с обычным понижением голоса на кварту и переходом в полтона: «Empoli — Empoli! Empoli — Empoli!»
[* пассажирский поезд, идущий со всеми остановками, в отличие от скорых поездов и экспрессов]

Я знал, что Эмполи, благодаря отсутствию достопримечательностей, свободен от англичан и с особой радостью вышел из вагона

На площадке перед вокзалом нас окружили изумлённые извощики, очень немногочисленные. Вид прибывших иностранцев поразил их так сильно, что в первое мгновение они даже не приставали к нам. Когда они узнали, что мы едем в Винчи, изумление их возросло, но через минуту они ко всему привыкли и неистово галдели и спорили, стараясь содрать с нас как можно больше

Мы наняли колымагу у старика-извозчика, который поехал переменить лошадь — она у него едва держалась на ногах и не годилась для долгого пути — а мы отправились пешком в единственную гостинницу Эмполи — гостинницу Солнца (Albergo del Sole) — чтобы позавтракать

Эмполи — городок чистенький и очень обычный. Белые, довольно высокие, дома, узкие улицы, вымощенные плоскими четвероугольными камнями, площадь перед красивым, но ничем незамечательным Duomo — собором, цирульники без дверей, за полосатыми занавесками, горы зелени на лотках продавщиц-старух с укреплёнными гигантскими зонтиками, сухой и ясный стук деревянных башмаков по камням — а за городом, вдали, белые-белые, как мел, дороги, освещённые белым, жидким светом солнца в нежаркий, ветреный день…

В столовой, под высокими сводами, в нижнем этаже гостиницы, мы позавтракали какой-то рыбой на оливке, неизбежными макаронами «соn burro» [с маслом], причём это знаменитое «burro» тоже имело запах оливки. Хлеб был безвкусен, как солома. Вся Италия ест хлеб без соли и маленькие булочки на французский манер, которые подаются в отелях больших городов, здесь невиданы. В столовой гостинницы Солнца пахло сыростью и не было ни малейшего солнца, так что мы были очень рады, когда хозяин объявил о прибыли нашего извозчика

У крыльца уже собралась равнодушно-любопытная толпа. Слышалось усиленное цоканье деревянных башмаков и переливчатый, однообразный гомон несдержанных речей — «rumore» [шум], неизбежная принадлежность всех итальянских городков, совершенно свободных, большею частью, от стука колёс. Этот гомон — «rumore», слияние шелеста шагов и гула грубоватой итальянской речи, несколько раз в течение суток то поднимается и разростается, как морское волнение, то успокаивается и отчасти замирает. Наибольшей силы он достигает часам к трём, четырём ночи в базарные дни. В минуту нашего отправления в Винчи я этого не знал и ещё надеялся на спокойный ночлег в гостиннице Солнца

Мы уселись. Лошадь была получше, но над экипажем висел низкий балдахин на четырёх железных столбах с болтающейся кругом бахромой, которая весьма мало позволяла видеть
— Нельзя ли снять зонтик? — робко попросил я извозчика

Начался невообразимый галдёж. Подошёл хозяин, потрогал столбы, понюхал их для чего-то и, обратившись ко мне, строго и серьёзно объявил, что снять нельзя, что нужно для этого разбирать весь экипаж, а для того чтобы собрать его вновь, нужно только три часа. Через минуту мы уже выехали из города. Холмистые горизонты открылись по обеим сторонам дороги. Мы ехали дальше, холмы незаметно поднимались, за ними, очень далеко, чувствовались горы. Иногда мы слезали и шли пешком. По краям жёлтой дороги росла негустая и неяркая трава. И всё кругом было неяркое, очень тихое, зеленовато-серое. Поля с бледными колосьями, бесконечные виноградники с ещё плохо распустившимися листьями и среди этих полей и виноградников, повсюду, в равном расстоянии одна от другой, такие же бледные, узколистые оливы, с их коленчатыми крепкими стволами. Они не колебались от ветра и бросали на поля тонкие, сплетённые, паукообразные тени. Кое-где, на фоне уже показавшихся, тоже сероватых, гор резко выделялись чёрные, узкие кипарисы. Я вспомнил, что видел точно такие кипарисы, чёрные, как уголь, в флорентинском музее, на картине «Благовещенья»*, которая приписывается Леонардо
[* (Annunciazione), созданная в 1472-1475 гг., с 1867 г. хранится в музее Уффици (Флоренция)]