И наши друзья-флорентийцы, у коих песен, видимо, никак не меньше, чем у нас в любой республике, они с нами разом за святое дело выпили, и хохотали все разом, потому как юмора у итальянцев предостаточно, и, слыша этот дружный смех, дрожали черти, и, слыша этот смех, расхохотался Данте, и вдруг мы все поверили, что зародившуюся дружбу, ради счастья человечества, мы сохраним, потому как всё ещё летят над белым светом слова Данте: «мир живёт надеждой», и жаль, что их не выбили на памятной серебряной медали, здесь выпущенной в честь породнения Флоренции с главным городом Советской Украины
Думая об этом обо всём, о нашей необычайной миссии, о породнении далёких городов, мы там в последнюю ночь не спали до утра: это было всё так обнажено в чувствах, даже чуть наивно, как на детских рисунках, и для нас, для украинцев, и для них, для народа Италии, так непривычно и ново, что про всё это сейчас я не могу не написать
Потому что в памяти ещё колеблется над Пьяца делла Синьория дымное, тревожное, живое пламя плошек. Потому что всё ещё мерцают, затмевая солнце, две синие плошки очей флорентийской мадонны, а руки не могут забыть теплоты малыша
Потому как матери народов, глядя на своих детей, думают и думают теперь о судьбах мира
1968. «Неделя»
P.S.
О голосе той рыженькой мадонны я тогда в газете рассказал сверх меры осторожно. Так советовали товарищи, так просили в редакции. Но почему?.. Мадонне там же, на площади перед Палаццо Строцци, некий тип открыто пригрозил: такое, мол, даром тебе не пройдёт!
И лишь теперь, пятнадцать лет спустя, решаюсь незабываемое изложить, как было: прозвучал тогда над флорентийской площадью не шёпот женщины, не тихий голос… Крик! Могучее, сердитое меццо-сопрано…
На родине Данте гостей всегда полным-полно, но таких не бывало. Итальянца не удивишь ничем. А в тот памятный день породнения с Киевом — и пылание глаз, и крики радости, и молчаливые объятия, всё кипело, всё вращалось вокруг нас, вокруг советских, и к вестибюлю выставки прорваться было нелегко. И вот над площадью, перекрывая светлый гомон, прозвенел внезапный крик:
— Пропустите к синьору из Киева, пропустите с ребёнком! — я увидел: сквозь нахлынувшее многолюдье неудержимо пробивается ко мне с мальчишкой на руках ярчайшее молоденькое существо, нет, божество, словно из давней сказки — клуб огня, порывистая, быстрая мадонна, рыжая, — такие водятся только в Тоскане
Ребёнок, чернобровенький, был до смерти напуган и, к матери прильнув, казалось, ничего не видит. Но тут мадонна протянула малыша, и мальчуган, обняв, рывком ко мне приник, прижался… По католическим обычаям отдать ребёнка в руки иноверцу — самый тяжкий грех, но мадонна отдала. И прокричала, надеждой осеняя площадь, город, мир, вселенную:
— Я, синьоры, загадала: если робкий мой ребёнок к иноверцу пойдёт на руки, войны не будет!
И площадь, в потрясении, словно отклик всей планеты, внезапный крик души всех добрых матерей Земли, негромко повторила:
— Да, войны не будет!
Вот чего я не могу забыть — ни потрясённых очей мадонны, ни её крика, ни тепла ручонок. Ни угрозы злобной профашистской твари. И теперь пятнадцать лет спустя, я, когда, бывает, вижу на экране телевизора манифестации итальянских сторонников мира, ищу, надежды не теряя, знакомые черты мадонны. Жива ли мать?.. И думаю: а сколько её парню лет?.. И с кем он?.. С нами?.. И если сын мадонны верен её правде, так хочется их видеть разом, рядом, вместе… А если парень мать родную предал? Время настало всё же остеречь…