Беззвучны выстрелы улыбок. Но мы уж начинаем понимать: мы-то сюда прилетели в тот день, когда премьер-министр Италии объявил о роспуске парламента и партии страны вдруг ринулись в предвыборную потасовку… Так вот зачем они к себе зовут нас, эти обаятельные господа, вот почему нас мило привечают их прелестные, хоть и не в жанре Боттичелли, жёны: так хочется привлечь к себе тех итальянских избирателей, которые открыто выражают свою любовь к народам Советской страны…
Но в нашей миссии братания мы встречались больше с теми, с кем у нас — одна забота: мир. Это были жизнью умудрённые интеллектуалы, патриоты Италии, те, кто стремится для дальних поколений сохранить свои селения и города, прелесть апеннинской природы, неповторимое искусство предков, воспевших на века красоту человека, его доброту, его ум. Общаясь с этими достойными людьми, мы, пожалуй, становились и богаче, и, возможно, чуточку умнее, строже к самим себе. Их темпераментных рассказов об Италии, о её народе, о художниках и зодчих, своеобразного хода их мысли, вспышек юмора, их сдержанных улыбок мы, конечно, не забудем никогда, потому как всё это — братство ума
Да, улыбок было много. Улыбка-то, когда не знаешь толком языка страны, становится не главным ли орудием контактов, которым переводчики порой мешают? И мы сюда приехали за ними. За улыбками народа. За сиянием очей Тосканы. За бледнеющими в переводе словами братства, которые должны перерасти в дела. И, пожалуй, прежде всего за тем, что со мною стряслось, когда, улучив, наконец, минутку, в канун отъезда из Флоренции, я спешил опять к Палаццо Строцци, чтобы на досуге потолкаться в непривычно тихой для Италии толпе, наводнявшей нашу выставку. Но у самого входа в палаццо вдруг меня остановила синеокая румяная мадонна, со станом стройным, «как церковная свеча», и молча протянула мне трёхлетнего младенца, и, нарушая обычную для католичек строгость, жестом попросила её малыша приголубить. «Чтобы не было войны», — то ли прошептала, то ли прокричала, или это я подумал, я не помню, я не знаю, только вдруг я ощутил, что начинаю не умом, а сердцем понимать, зачем мы сюда прилетели, зачем мы ходим, красотой пейзажа очарованные, по рыжей тосканской земле, зачем пожимаем тысячи рук, улыбаемся не только недругам, но и друзьям…
Я, смущённый, полусонного ребёнка приласкал, подержал мгновение у сердца, тронутый доверием ко мне Флоренции, протянул дитя мадонне, и толпа меня тотчас от неё оттеснила, и она, вдруг позабыв про всё на свете, стояла, бледная, в тревоге, взор потупя, как мадонна Беллини, стояла, глядя на своё дитя, и я рванулся к ней зачем-то, но мать с ребёнком в толпе исчезли так же внезапно, как явились, и в тот же миг я пожалел, что поспешил вернуть дитя, и я понял, что навеки сердцем прикипел к этому тосканскому младенцу
Я, конечно, думал про него и в ту минуту, когда мэр говорил на прощанье, что начало контактов между городами — лишь посев, а всходы будут, надо только ждать. А я, тоскуя, думал о мальчишке и тогда, когда не без улыбки отвечал синьору мэру, что, мол, главное — не ждать, не дружбу завязать, а дружбу уберечь. И когда мы рассказали флорентийцам старый-престарый фольклорный сюжет, как некая украинская девчонка убила чёрта вихрем наших песен, и когда мы предложили вместе выпить за то, чтобы чертей, которые, конечно, будут посягать на братство наше, беспощадно убивать. Если возможно, силой нашей общей песни. А если нет, то силой кулака