Чтобы отдохнуть от этих впечатлений, мы снова спустились в город и проехались по парку Cascine, который протянулся на протяжении пяти вёрст вдоль Арно. Это — две-три параллельные аллеи, с дорогами для пешеходов и шоссе для экипажей. Между тремя и четырьмя пополудни, тут — вся Флоренция, в блестящих каретах и колясках, верхами, на извощиках, в лёгких двуколках и просто пешком. Публика — как всякая публика больших городов. Царят, конечно, хорошенькие женщины, — с точки зрения мужчин. Женщинам этого, конечно, мало, и им кажется, что они вовсе не царят: что duca X. им не поклонился, что principe У. поклонился, но не тем боком, что, наконец, капитан барсальеров, верхом на чорте, а не лошади, в широкополой шляпе с громадным париком из петушиных хвостов, свисающим на самое левое плечо, что он — отвратительный! — сшил себе обольстительно узкие и нежно-сизые брюки с красными, как огонь, лампасами, вовсе не ради них, — якобы цариц, но на самом деле жертвующих всем: ушами для серёг, бюстом для декольте, желудком для корсета, мужем для друга дома, — вовсе не ради них, а непременно для того, чтобы брюки на рыси забрызгались грязью, а на курцгалопе лопнули. Но эти недоразумения неизбежны и не должны омрачать путешественника, в первый раз осматривающего Кашины. А они стоят того, чтобы ими полюбоваться. Деревья тут так громадны и величавы, так роскошно задрапированы зелёным плющем, что, кажется, и их создал Микель-Анджело. Тут-же вы увидите в первый раз южный, вечнозелёный, мелколистный дуб, могучее, приземистое дерево, с широкой и густой, как волоса, кроной. Аллеи разделяются живыми стенами стриженых мирт и лавров
Отдохнув в Кашинах, готовьтесь получить последний и самый сильный удар в Sagrestia Nuova при церкви S. Lorenzo. Тут два надгробных памятника двум Медичисам, сыну и внуку Лаврентия Великолепного, работы Микель-Анджело
В этой небольшой часовне с белыми стенами зачарован дух флорентинского искусства. Девять сидящих и лежащих статуй, проникнутые им, таят его в себе, не замечая ни смены дня и ночи, ни приходящих к ним поклонников. Они молчат и ждут. Три из них не окончены, и все три приподняли головы и прислушиваются, не идёт-ли старик Микель-Анджело с молотом и долотом, отдать им ту недостающую долю жизни, которую он унёс с собой в гроб. Тогда все они, быть может, встанут и уйдут. Когда это случится, Флоренция из великого города превратится в центр Тосканской губернии королевства Италии, с биржей, франтами, городовыми, модистками, губернатором, чистильщиками сапог, собирателями окурков, банкиром Фензи, гостинницей Della Pace, — но погибнет для искусства
Статуи Медичисов стоят друг против друга в нишах. Одна из них называется il pensiero, — и в самом деле это сама глубокая и печальная дума. У ног статуй саркофаги, а на них, спинами друг к другу, свесив ноги на покатости гробниц, полулежат четыре фигуры: ночь и день, и утренняя и вечерняя заря
Я говорил, что творения Микель-Анджело неясны. Кто эти статуи? Отчего этот геркулес — вечерняя заря? Отчего эта исполненная печали и усталости женщина — ночь? Отчего другая красавица, которая стонет во сне от мучительных видений, — утренняя заря? Отчего и оба мужчины и обе женщины в таких болезненных позах, с разбросанными и скорченными членами и ненужно напряжёнными мускулами?.. Всем им нет определённого имени, все они — печаль, печаль, — печаль на яву, во сне, при первом пробуждении и первой дремоте. Это — печаль, которая терзает неустанно и неослабно, не даёт легко вздохнуть, от которой болит мозг, ноют кости, и тело не находит удобного положения. Всё болит, всё горюет, — и душа и тело. Вот что говорят эти удивительные создания. Они дышат и дрожат жизнью. Смотришь на них и глазам своим не веришь, или кажется, что слегка помешался. «Ведь это мрамор, камень, простой, холодный, гладко полированный и захватанный грязными руками камень», говоришь себе, а через мгновение опять видишь, что камень спит, видит сны, горюет, ждёт… Как потрясающе должно это действовать на художников, когда я, профан из профанов, не мог отойти. И я понимаю, что при входе отбирают палки: а вдруг какой-нибудь скульптор с плохими нервами задумается да и начнёт молотить направо и налево: — згинь ты, привидение…