Всё, что я наговорил сейчас, нескладно и неясно. Я не виню себя в этом. Лишь-бы передать настроение. Другое дело, если не удастся последнее, тогда я виноват. Но и тут я спрячусь за великую тень Микель-Анджело. Вот какие непонятные, если не видеть Флоренции самому, строки встречаются в одном из его мадригалов, посвящённых творчеству. Мне они представляются вполне ясными. «С самой колыбели предо мной сияла звезда прекрасного, говорит Микель-Анджело. — Я не спускал с неё глаз, ни с кистью в руке, ни с резцом, и никогда ничему другому я не служил. Только она, эта звезда, раскрывает иной, высший и лучший мир, когда моя душа рвётся творить. Горе тому, кто в ослеплении принижает красоту, заставляя её служить низким страстям и инстинктам. Красота возносит здоровый дух к небесам. Но всё-таки, если нам не помогает божество, нашей руке никогда не удастся пробиться сквозь человеческое к божественному». В этих словах — хаос, обрывки мыслей, несознанные ощущения. Но какие это великие мысли и мощные ощущения гения, пробивающегося сквозь то, что его окружает, к никому неизвестному и никем ни разу не изведанному. У нас, в нашем искусстве это предчувствовал один только Достоевский, а совершил один только граф Лев Толстой, — совершил и изнемог от сверхчеловеческого труда
Дальше pallazzo Pitti начинается подъём на «холмы», Colle, которые утром мы видели из окна. Один из холмов называется Джирамонте, т.е. «вертись по горе». Все они — Джирамонте. Дорога идёт зигзагами, и с каждым поворотом открывается вид всё обширней, и попадаются места всё прелестней. Шоссе, по которому мы ехали, по сторонам обсажено платанами, пирамидальными тополями и пирамидальной акацией. Всё стоит без листьев, но можно себе представить, как красивы эти аллеи летом, когда они зелены и тенисты. Живые изгороди — из молодых кипарисов и ремонтантных и месячных роз. Розы круглый год ни листа не теряют, ни перестают цвести. Зимою цветки распускаются неохотно, медленно, но всё-таки цветут, разноцветные, благоухающие и свежие. Между этими аллеями, деревьями и кустами разбросаны виллы. Это самые простые постройки. Гладкие стены, большей частью светложёлтые или пепельные, и зелёные жалузи на небольших и нечастых окнах; крыша нависает далеко вперёд, как поля шляпы — от летнего солнца
Чем выше мы подымались, тем меньше казалась Флоренция. Её дома мало-по-малу превращались как будто в мусор. Её великаны дворцы, которые только-что подавляли нас, кажутся игрушками. Всё это подавляется синими Апеннинами, идущими отсюда до Генуи к Альпам, и небом, которое ещё больше горной цепи, толпящейся под ним. Природа вступает в соревнование с человеком и, как всегда, побеждает
Но буйный человек не поддаётся. На полу-горе он сделал большую круглую площадь. Обрывы горы он укрепил каменными стенами и оградил каменными перилами. Гору, которая отсюда поднимается выше, засадил кипарисами и розами… Отсюда синие горы, вдали, видны во всей красе и производят самое сильное впечатление. Взгляд упирается прямо им в грудь, и человек должен сознаться, что он — ничто в сравнении с этой далёкой громадой. И вот, чтобы не остаться наедине с своим ничтожеством, человек поставил лицем к горам гиганта. Это обнажённый юноша, с светлым и прекрасным лицом и стройным, мощным телом. Одна его рука, держащая в пальцах камень, висит прямо вниз. Это Давид Микель-Анджело, победитель Голиафа, который был так-же грозен, как синеющие вдали горы. Давид изображён в тот момент, когда он выходит на бой. Он весь — спокойствие. Он даже не думает о том, победит он или нет. Он спокойно смотрит на врага и слегка зажал приготовленный камень в руке, которую держит опущенной и неподвижной так долго и так беспечно, что её жилы налились кровью и надулись. Мысль поставить Давида тут как нельзя более удачна. С ним не так жутко и одиноко; маленькая Флоренция, внизу, не так беззащитна. Молодой богатырь, такой спокойный, с такими могучими руками и здоровенными, прямо рабочими кистями рук, в спокойной, непринуждённой, почти некрасивой, а с классической точки зрения пожалуй и безобразной позе, не выдаст вас. Эта статуя по силе, красоте и естественности достойна и огромного купола неба, под которым она стоит, и гор и обрывов, которые её окружают. И вы снова начинаете жить смелее и деятельнее, снова с гордостью чувствуете себя человеком, братом и этому Давиду, и великому мастеру, из рук которого он вышел… Тем-то и дорога эта старая Италия, что она всюду напоминает вам о человеческом достоинстве, о величии, которое предназначено человеку, и о силах, которые в него вложены для достижения этой цели. Жить так, чтобы сделать всё, что мог, чтобы смерть была отдыхом работника, а не пьяным забытьём соскучившегося лентяя, — вот чему учит старина этой удивительной, единственной на земле страны