19 декабря {1886}. Флоренция
<…>
Когда стемнело, мы наняли карету, по обыкновению четырёхместную (два места для forte Inglese* и по одному для нас с Аристотелем*), по дурному местному обычаю в одну лошадь, и поехали на дачу г-на С., тестя князя Г., обедать. По городу ми двигались, как следует, рысцей, но лишь только выехали за городские ворота и начался первый подъём на холмы, наш извощик не столько нас вёз, сколько давал пример хорошего обращения с лошадью. Он слез с козел и почти всё время шёл пешком. Когда стал подувать ветер, он надел на свою клячу какое-то особенное лошадиное пальто: кляча была стара и боялась ревматизмов. Мы ожидали, что вот-вот и кучер и лошадь, наперёд вежливо извинившись, присядут отдохнуть и покурить. Не случилось только этого. За то мы опоздали к обеду больше получаса
{* прозвища спутников автора}
Входим, — и к удивлению видим, что нам не дают понять, что мы опоздали. Первой мыслью, и довольно тяжёлой, было, что пообедали без нас. И действительно, проходит пять минут, десять, четверть часа, — обеда нет, и не слышно, чтобы где-нибудь близко гремели посудой. Только-что собирались мы обменяться тяжкими подозрениями, как раздались слова, слаще музыки:
— Милости просим покушать. Простите, что обед запоздал.
Здесь запаздывают! Это Россия!
Лишь только все поднялись с мест, послышалось дружное шуршание трёх платьев. Это барышни, одна за одной, серыми куропатицами, убежали в столовую другим ходом, чтобы не проделывать церемонии ведения дам под руку к столу
Барышни бунтуют против установившихся обычаев! Это вдвойне, втройне, это в корне — Россия!
Тут уже до самого позднего вечера пошла милая Россия. Бдагодушный князь Г., русый, длиннобородый, с косым пробором, дородный и вместе с тем подвижный, добродушный и смышлённый, с воспоминаниями о морской службе, с жалобами на уездные неурядицы. Княгиня, скромная, внимательная и любознательная. Её мать, заботливо оглядывавшая стол, отдававшая приказания прислуге и разливавшая послеобеденный чай. Её крошечная внучка, розовая и белокурая, всползшая ей на колени и, подпершись кулачком, слушавшая рассказы дяди Аристотеля про страшных египетских крокодилов. Барышни, слушавшие тоже, но интересовавшиеся больше со стороны статистики и политики. К концу обеда вынесли другую княжну, покуда в полторы четверти ростом. И вынесла её… Матушки, да ты-ли это, толстолицая полтавская хохлушка, Гапка, с жиденькими косами, с конским топотом, когда ты кокетливо сбегаешь с лестницы, с закрываньем лица рукавом и опрокидываньем лёгкой панской мебели в припадке смущения, в хохлацкой споднице и хохлацкой рубахе?! Да, это ты. А это кто, этот лакей во фраке, которого князь зовёт Филькой? Он, к несчастью, носит только псевдоним Фильки, a на самом деле итальянец
Вечер прошёл незаметно. Нас немного дичились, и мы немного дичились. На хозяев находили мгновения весёлости и тёплой приветливости, и на нас тоже. Хозяевам пришла пора спать, и для нас пришла. Нужно было уезжать, и не хотелось. Да и нельзя было, потому что мы начали с барышнями партию в бильярд, а Аристотель уже забрался на кухню и варил там клейстер для наклеивания на картон бумажек с нашитыми на них под его-же руководством вещами, найденными в курганах русского имения г-на С.