Глубокая старина — этот дуб. И вы непременно подойдёте и осмотрите его ствол со всех сторон. Вблизи он стоит пред вами стеной, утёсом. Как на старой скале, на нём растут рыжие пасмы мха. Сам он серый, точно чугунный. Его корни, точно согнутые в коленях ноги, глубоко погрузились в землю и несокрушимо держатся за захваченные ими, как в горсть, глыбы глины, песку и камня. С одной стороны ствола земля низко осела и обнажила могучую пяту великана; с другой, за многие сотни лет, почва наросла холмом. Только у больших камней, в русле бурливых рек, вода, кипящая кругом, делает то-же. У дуба бурную воду заменило молчаливое, медленное, но бесконечно долгое время. И вот, омытый этим временем, суровый, мощный, тяжкий великан подымает на огромную высоту свою великолепную голову, которой больше удивляешься, чем любуешься ею. Она некрасива, но в ней есть нечто большее, чем красота, — прекрасное
Такой-же дуб Италии — Флоренция
Первый раз я приехал в неё вечером, тёмной порой, и был неприятно поражён общеевропейским видом тех улиц, по которым ехал. В отеле Италия и совсем кончилась. Прислуга говорит по-немецки и по-французски, а к табльдоту вышли замороженные англичанки, с доскообразным талиями, тусклыми глазами, похоронным полушопотом речей и мясо-красными физиономиями. В довершение бед, ваш покорный слуга имел неосторожность выпить на ночь три чашки чёрного кофе. Ему показалось, что он угорел. Адвокату* показалось то-же за компанию. И мы оба провели почти бессонную ночь, маневрируя форточками, окошками, печью и мокрыми полотенцами. Флоренции при этом икалось. Наши проклятия призывали на её голову грозу, и всю ночь, с 27-го на 28-е ноября старого стиля, ворчал гром, — правда, не очень громкий, — и сверкали молнии, — правда, не очень яркие. Большего возмездия, вероятно, наши несчастия не стоили
{* прозвище спутника автора}
Так прошла ночь. Но настало утро, пришёл день, мы прокатились сначала по городу, крест на крест, потом на ближайшие холмы и наконец в городской парк. Перед нами был дуб-великан сурового тосканского искусства и суровой природы Тосканы. Те места, где мы были до сих пор, показались просто игрушкой в сравнении с Флоренцией. Какие тут дворцы, террассы, мосты, из тёмного и серого дикого камня, какие чудовищно красивые статуи! Какие микель-анджеловские гиганты-деревья в парках! Мрачно, величественно, гениально и вместе с тем, в весеннем воздухе, под ясным небом, в цветущих розах, ласково и не страшно <…> прав наш Аристотель, говоривший, что Флоренция не чистая Италия, не логика и красота, а ещё нечто: — буйная и могучая фантазия этрусков
Город этрусков стал нас очаровывать с первого же мгновения, когда, проснувшись, мы открыли жалузи окон. После холода северной Италии, на нас пахнуло весенним теплом. Мягкий и прозрачный весенний туман дозволял видеть за рекой, которая шумела прямо под нашими окнами, недалёкие холмы, с простенькими флорентинскими виллами, с иглами чёрных кипарисов и зонтиками пиний. Холмы невысоки, но с характерными линиями настоящих гор, с их острыми верхушками и ребристыми боками. Над ними сквозь туман синело небо; а когда ветром сдёрнуло покрывало тумана, мы увидели облака, нежные, белые, слегка окрашенные розовым блеском невысокого солнца. Налево из окна виднелись скученные дома города и горбатый мост, тоже застроенный домами. Он походил на тяжело нагруженного верблюда. Дальше синели тёмные пятна гор, заступавших горизонт. Направо, в самой глубине, горы были небольшие, мирные, и их нежные краски сливались с лазурью воды и розовой белизной облаков. Это была уже настоящая Италия, та, которую рисуют и которую себе воображаешь