<…> Я никогда не любил Ривьеры; не потому, что она мне не нравится, а слишком она близка к Италии. На Ривьере я чувствую себя, как на натянутой цепи, с которой мне хочется, не терпится сорваться… Едем дальше. Мимо утопающей в пальмах Бордигеры, мимо жаркого Санремо, зелёного Нерви, цветущего Рапалло; мимо гордой Генуи, мимо шумливого, торгового Ливурна… Поезд оставляет море, сворачивает влево, вдоль берега мутного Арно. Вот тихая, сонная Пиза с знаменитым собором своим, с надоевшей своей наклонной башней и с молчаливым своим Кампо Санто… Мимо, мимо! Флоренция зовёт!
Длинные оголённые тополя с одной лишь зелёной кисточкой на макушке… Вечереет, прохладно… Запах листьев… Вот на берегу воды строения, большая терраса; стоят на парапете и среди цветов вазы старинной формы, огромных размеров горшки, — это знаменитая фабрика Синья, которая воспроизводит старую утварь по образцам древне-римским, помпейским и итальянского возрождения. Я впоследствии привёз в деревню четыре огромных горшка, как те, в которых древние римляне хранили, а итальянцы до сих пор хранят оливковое масло; «орчи» зовутся они… Мимо пролетает поезд. Сейчас Флоренция. Уже пошли огороды, эти прелестные итальянские «подэри», где и овощи, и цветы, и плодовые деревья, — всё вперемешку… Вот уже Арно заслоняется тёмными купами Кашин, городского парка; вот старые крепостные стены, дома, расходящиеся, сходящиеся рельсы, сигнальные огни, семафоры, последние толчки, тормаз, — «Firenze!» — кричат соскочившие с поезда кондуктора
Я часто в жизни подъезжал к Флоренции, и не упомню, сколько раз. Впоследствии я завёл книжечку, куда записывал все города, в которых бывал, — год, месяц. По этой книжечке легко было бы восстанавливать прошлое; но и её у меня отняли, когда отняли всё моё добро. Теперь приходится положиться на то, чего отнять нельзя, — на память, пока сам её не потерял… Часто я подъезжал к Флоренции, часто живал в ней, часто наезжал, но память ни одного другого приезда, ни одного другого пребывания не дорога мне, как память об этом втором моём посещении в 1881 году. Мне только что минуло 21 год. Как определить свойство той прелести, которая заливает душу, когда бужу в себе эти воспоминания? Встаёт передо мной один эпизод из Толстого. Помните в «Воскресении», когда Нехлюдов приезжает в деревню к тётке? Как его охватывают воспоминания детства. И как все эти воспоминания сливаются с ощущениями окружающей действительности: чистая комната, чистое бельё, после дорожной пыли — умывальник… Тут есть одна подробность. Мне всегда казалось, что было бы интересно составить из разных авторов сборник того, что я бы назвал «гениальные подробности». Вот такая гениальная подробность в этом месте у Толстого. Нехлюдов собирается умываться, — отворяется дверь, входит цветущая, румяная молодая девушка, подаёт ему чистое полотенце и кусок мыла — новый, на котором буквы ещё не стёрты. Гениальны эти нестертые буквы на куске мыла и упоминание о них, даже скажем, просто появление их в такую минуту… Так вот, вспоминаю гениальную подробность Толстого, когда мыслями лечу к тому своему пребыванию во Флоренции
Мало кто знает Италию летом. А между тем, большая в ней летом прелесть. Летняя Италия это Италия для итальянцев; зимой — Италия для иностранцев. Летом большие гостиницы Флоренции пустуют, большие магазины не работают, нарядных экипажей не видать. Набережная Lungaro тянется знойная, пустынная; все окна с задёрнутыми ставнями, и за этими ставнями, в тёмных пустых комнатах, на люстрах свечи мякнут и гнутся от жары. Всё живущее ищет тени. И мне в Hôtel d’ltalie отвели комнату не на набережную, а на тенистую, шумливую Боргонисанти…