Николай Сергеевич Всеволожский о Флоренции

Отсюда я перешёл в церковь Сан-Лоренцо. И здесь гробницы, но совершенно в другом роде: они яшмовые, порфировые, гранитные; тут лапис, золото и бронза, со всею роскошью надписей. Там имена, прославившиеся высокими мыслями, гением, дарованием; здесь Князья, достигшие славы могуществом. Но славы, сокрытые в Санта-Кроче, прочнее гранитов и порфира Сан-Лоренцо. Великолепие, всюду блестящее в могильной палате Медичисов (capella de depositi), неизобразимо: что-бы ни сказал я, всё это не выразит существенности и даст не полное о ней понятие. Впрочем, мне кажется, многое там сделано без вкуса, или, по крайней мере, не соответствует этому богатству и великолепию

Гораздо любопытнее остановиться перед гробницами, поставленными в ризничей той-же церкви, потому что искуство драгоценнее материялов, а это искуство Микель-Анджелово. Неподражаемый художник показал своё мастерство и на этих двух гробницах Медичисов. Одна, Юлиана, родного брата Льва Х-го, другая Лаврентия, Герцога Урбинского, отца Французской Короле¬вы Екатерины. Над первою из них две статуи, представляющие День и Ночь: первая истинно одушевлена выражением жизни! Ночь дремлет, и кажется дышит в усыплении: боишься разбудить её! Destala, se nol credi, e parleratti*, сказал современник Микель-Анджело. «Сон ей сладок — отвечал ваятель: — не видать, не слышать, не чувствовать для неё благо; и так молчи; не буди её!»

Non veder, non sentir, e gran ventura; però non la destar, deh! parla basso**

[* Дж. Строцци (e.n.)]
[** Полностью четверостишие Микеланджело (1545) в переводе Ф.И. Тютчева звучит так:
Молчи, прошу — не смей меня будить. / О, в этот век преступный и постыдный / Не жить, не чувствовать — удел завидный… / Отрадно спать, отрадней камнем быть (e.n.)]

Ha другой гробнице статуя Лаврентиева, с двумя эмблематическими фигурами утренней и вечерней зари. Лаврентий изображён в военном одеянии, в шлеме; он сидит в размышлении. Эта фигура так естественна, что её можно принять за живую. Перед нею невольно стоишь молча, потому что, кажется, она поднимет голову, если пробудишь её от размышления. Изящно, велико художество, дающее таким образом мысль камню

Лаврентианская библиотека пользуется заслуженною славою. Она очень богата рукописями, из числа которых не только учёный, но и любопытный человек велит себе показать славные Амальфийские пандекты*, рукописи Плутарха и Тацита, очень древние, Цицероновы письма, списанные рукою Петрарки, древнейший из всех известных списков Виргилия, жизнь Бенвенуто Челлини, писанную самим этим странным художником, трагедии Альфиери, и проч. Самое помещение библиотеки прекрасно изящною простотою и каким-то странным оттенком; цветные стёкла, готические стулья, и дубовые резные налои, всё это совершенно прилично пожелтевшим пергаментам и медным застёжкам книг. Тут царствует спокойствие и тишина, невольно погружающие в мысли….
[* в Древнем Риме — сочинения крупнейших юристов, построенные в виде коротких извлечений из законов и работ предшествовавших авторов. Широко известен кодекс из Амальфи (e.n.)]

Любопытно также зайти в церковь Святого Духа. Красота здания, и Коринфские колонны её заслуживают внимание; но для любителей живописи ещё драгоценнее картины Джиотти, Мазаччио, Чимабуэ и Перуджина, все той славной школы, которая предшествовала Рафаэлю. Я только наименую церкви Сан-Марко (Св. Марка), в которой гробницы Ангела Полициана и Пика де Мирандола, монастырь della Maddalena de pazzi, del Carmine; но не льзя не упомянуть несколько подробнее о церкви Благовещения (L’Annunziata). Всякой любитель живописи остановится там в восхищении, при виде живописных работ Андрея дель Сарте, и впадёт в сладостную, глубокую задумчивость. Почти все эти произведения al fresco; те, которые внутри, сохранили всю свежесть красок, но, к сожалению, находящиеся в наружных галлереях подвержены влиянию воздуха и сырости: они начинают несколько портиться. В числе их находится превосходное и неподражаемое изображение Богоматери, известное под именем Madona del Sacco (Богоматерь с мешком). Простота этого изображения и вместе поэтическая роскошь делают, некоторым образом, превосходное произведёте Андрея дель Сарте народным, хотя оно неподражаемо силою фигур и отделкою всех подробностей