Рано проснулся я в то воскресное солнечное утро, встал, спустился с верхнего моего этажа и без всякой определённой цели пошёл бродить по городу. Всюду ставни были ещё закрыты, и спущены железные шторы внизу, предстояло поискать, где бы выпить чашку кофе. В старомодной моей гостинице — той, где останавливался Блок, больше полувека назад — жить хорошо: от грохота она в стороне, и всё же в самом центре Сиены; но столовой там нет, а утром, если чем и потчуют, то принесённым из кофейни напротив, не открывшейся ещё в этот ранний час
Завернув налево, вышел я на площадь, где восьмой уже век глядят друг на друга старейший в городе серокаменный Палаццо Толомеи и достопочтенная романская (перефасоненная снаружи) церковь святого Христофора, служившая залом заседаний для городских властей, покуда не был построен Палаццо Публико. Древняя колонна… Волчица… Нежно сияет весеннее небо над пустотой и тишиной
Я обогнул церковь и стал медленно подниматься мимо Санта Мариа да Провенциано к Сан Франческо, по безлюдным улицам, вдоль старинных, темных, с нераспахнутыми ставнями домов. Голубое сияние вверху, а здесь ещё сумрачно и строго. Как Сан Доменико, с другого края города, огромный храм святого Франциска стоит высоко на срезанном холме, ещё немного дальше выдвинувшись за черту, над оврагами с трёх сторон, над зеленью виноградников и огородов. Перед ним и монастырём (семинарией нынче) — полуплощадь, полупустырь. Остановишься, оглянешься, и город перед тобой, молчаливый ещё, розовый и сонный в утренних лучах. Спящая красавица
Так её назвал, Сиену, не помню кто, в конце прошлого столетия. Это кажется странным теперь. Если бы спала, чужеземцы одни — сколько их тут! — мигом её бы разбудили. Да и бодрствует она помимо них, торгует; вон куда переставила вокзал; суетится, шумит; провинциальный — как же иначе? — но живой итальянский город. Не знаю, скучают ли её жители, но могли бы, как будто, и не скучать. А красавицей осталась и подремать ей не грех до семи, до восьми: Троица сегодня, даже и не просто воскресенье
Зайти в церковь? Заперта: ремонт. Но рядом налево вход не заперт; монастырский двор; вошли туда только что две старушки; служба, должно быть, сейчас начнётся в капелле. Пойду за ними. Капелла налево, крипта. Они спускаются по ступенькам. Дальше, на другой стороне, под аркадами двора — боковая церковная дверь. Попробую… Прикрыта и только. Вошёл. Всё как в прошлом году. Работы, видимо, приостановились. Кое-где леса; песок и доски на полу; пыль, какие- то мешки; свету не много: окна частью завешаны или забиты. Завешаны и алтарные образа или убраны; церковной утвари нет
Но ничто не мешает постоять лишний раз перед двумя фресками Амброджио Лоренцетти (сцены из истории францисканского ордена, могучие и смелые творенья) и перед «Голгофой» — как она незыблемо сурова! — брата его, Пьетро. Они — в капеллах трансепта, куда вливается высокий, широкий, нерасчленённый, одним простором своим покоряющий корабль, — как в Сан Доменико и как во многих этих для проповедей, больше ещё, чем для литургии, предназначенных церквах Тосканы, Умбрии, да и всей Италии. В пустынности, в опустошённости своей, эта кажется особенно полой и громадной: ты, как щепка — вот от той доски на полу — а вокруг тебя и над тобой это несоизмеримое ни с чем, хоть и строго замкнутое со всех сторон пространство
Выхожу опять — никто меня не видел — во двор и на площадь из-под его аркад. Сияет небо. Сияет город. Улицы начинают оживать. Просыпается спящая красавица. Пойду теперь в сторону Овечьих Ворот, а потом влево, на другой склон, к городскому саду, где поверх другого зелёного оврага открывается вид на Сан Доменико. Вот улица вверх вдоль стены. Пожалуй, тупик, но быть может только для машин. Оказалась, однако, тупиком и для пешеходов. Довольно длинным. Только четыре лестницы сюда и выходят; домов, чей фасад глядит на другую улицу. Довольно-таки облезлых и грязных, не старинных и не новых, высоких, сравнительно, домов. Да и окна сюда выходят больше кухонь и уборных. И сама улица грязновата. Обрывки жирной бумаги, апельсинные корки, яичная скорлупа. Ни души