— Крепкие надо иметь нервы, чтобы просидеть в вашей Флоренции больше двух дней!
Так ответила на мои расспросы одна моя знакомая, давно собиравшаяся туда поехать — и надолго — когда вернулась оттуда прошлым летом, не осмотрев и десятой части того, что там полагается осматривать. Она пояснила, что в обе ночи, проведённые там, от шума не могла заснуть ни на минуту. «А вы ещё так её хвалили». Каюсь: хвалил. Но я ведь и сам там бывал не только давно, но и недавно, так что отзыв этот, признаться, больше меня огорчил, чем удивил
Правда, комната моя последний (да и предпоследний) раз на улицу не выходила и окно её было всё равно, что рамой драгоценной картины, где над черепичными крышами монастырских построек высоко поднималась на синем фоне кирпичная колокольня Санта Мария Новелла, а будил меня по утрам разве что милый её звон. Но что и говорить, такую комнату найти нелегко, треск же и грохот в центре города, и не только в центре, действительно, не умолкает и ночью, а днём на улице, если ты не один, надо чуть ли не кричать, чтобы тебя услышал твой спутник: гремят машины, палят точно из пушки мотоциклеты, громыхают грузовики, ещё громче грохочут автокары, трясущие туристов по неровным старым мостовым и вытряхивающие их перед входами в церкви и музеи, где они топчутся толпами и пасутся стадами под разноголосые окрики своих многоязычных пастухов. Переходить улицы — испытание терпенью. Нижние этажи всех зданий срезаны катящейся вдоль них бесформенной железной массой, так что любоваться их архитектурой можно лишь по воскресеньям в первую половину дня, когда движение таково, каким оно бывало по будням лет тридцать или сорок назад. Всего суматошнее тут летом, но шумно и в апреле, и в октябре. Спрашиваешь себя: зимой сюда ездить, что ли? Или не ездить вовсе? Но с этой последней мыслью примириться дано не каждому
Забавно нынче перечитывать Блока:
Звенят в пыли велосипеды
Там, где святой монах сожжён,
Где Леонардо сумрак ведал,
Беато снился синий сон!
Скажите пожалуйста, велосипеды! Теперь и не видать их больше, а звона их в общем грохоте никто бы и не услыхал. Правда, читаем мы также: «Хрипят твои автомобили». Но что такое их тогдашний тощий хрип сравнительно с нынешним неумолчным храпом и рёвом! Теперешнее в те времена было вообще непредставимо, — для этого я гожусь в свидетели, потому что в первый раз был во Флоренции через три года после того, как там побывал Блок. И всё-таки, всё-таки, как тогда, на мой юношеский слух, так и сейчас фальшивой нотой звучат начальные строки этого стихотворения:
Умри, Флоренция, Иуда,
Исчезни в сумрак вековой!
Желать ей смерти не могу, блоковское это желание отвергаю, и хоть и помню, что вторым флорентийским стихотворением он сам его отверг или опроверг, всё же первое остаётся испорченным для меня: торопливое проклятие не зачёркнуто такой же, быть может, легковесною хвалой
Флоренция — Иуда; Флоренция — изменница… Вероятно, Блок и в самом деле не очень её полюбил (меньше, чем Венецию, если судить по письмам) или мечту о ней любил и нашёл, что мечта обманула; но во всяком случае знал, что она ждёт его любви, что любовь к ней ему, как и всем, кто создан для такой любви, завещана веками. Пожалуй и тогда уже, в 1909-ом году, требовалось некоторое усилие, чтобы отделить наносное от основного; нынче требуется усилие гораздо большее, и не удивительно, что не у всех хватает на него сил; но для тех, у кого они есть и кто дешёвкой верхоглядного обозревания не соблазнился, награда остаётся та же. Да ведь и сама трудность возросла не из-за «уродливых домов» или «торговой толчеи» (о чём говорится в тех же стихах), а из-за огромного наплыва людей, убеждённых в том, что и им надлежит Флоренцией восхищаться, при полной невозможности решить кому надлежит, а кому не надлежит, кто увидит её, а кому только покажется, что он её видел. Толчею, в том числе и торговую, порождают они, а «уродливых домов» тут вовсе не так много. Чего здесь слишком много, так это нас — паломников; оттого то цель паломничества и становится трудно достижимой. Что же касается самой этой цели, самой награды индивидуального — только индивидуальным оно и может быть! — усилия, то, увы, мало кто даже и понимает в чём она должна состоять. Не понимал и Блок. Он писал отсюда матери, снова проклиная город, который стал «трескучим», который изуродовал «почти все свои дома и улицы». «Остаются только несколько дворцов, церквей и музеев, да некоторые далёкие окрестности… — остальной прах я отрясаю от своих ног и желаю ему подвергнуться участи Мессины»