Куда это я забрался? Это Сиена не для чужих; да и вообще ни для кого. Одни кошки. Пугливые, тощие. Десяток насчитал, всех мастей, а то и больше. И вдруг, уже повернув назад, вспомнил: «Кошка стоила три червонца, крыса — червонец. К весне мы съели всех лошадей, мулов, ослов, кошек и крыс, какие были в городе». Осада Сиены. Конец Сиены. Блез де Монлюк, начальник французского гарнизона и «диктатор» города. Это его слова. En cest estat nous trainasmes jusques au huictieme d’avril…
«В таком виде дотянули мы до восьмого апреля, когда всякая надежда была потеряна». Весна 1565 года. Ушла и не вернулась надежда. Кончилась Сиена. Уснула. Спит четыреста лет. Не проснётся никогда
Быстро зашагал я по соседней улице, где удалось мне, наконец, проглотить чашку кофе, пересёк город, сел в саду на скамейку и задумался. «Спящей», значит, всё-таки, есть смысл её назвать, и от этого сна никакое нынешнее оживление пробудить её не может. Тем отчасти теперешняя Сиена и живёт, что любуется прежней, уснувшей, той, что не проснётся. А если не этим, тогда чем-то, что с той, спящей Сиеной ничего не имеет общего, и даже отрицает её, отворачивается от неё, знать её не хочет
Та Сиена спит, что создала Сиену. Утратив независимость, она утратила своеобразие, не в том, конечно, что уже было создано, а в том, что продолжало создаваться. Были у неё и позже архитекторы, живописцы, но сиенскими, в прежнем смысле слова, они уже не были. То, что случилось с Венецией во время Наполеона, то с Сиеной случилось во времена Карла V. Но вспыхнула она, перед тем, как погаснуть — точно вспомнив о Монтаперти, о славных днях битвы и кануна битвы — ослепительно ярким, неугасимым, незабываемым огнём
______★______
Последний век её свободы был пёстрым и бурным. Между Биеной и Маленой. Предание гласит, что предводителю флорентийцев, разбитых при Монтаперти, предсказана была гибель «между добром и злом», и что содрогнулся он, когда узнал, как зовутся те два ручья у подножья холмов, где он разбил свой лагерь. Между Биеной и Маленой живём и умираем все мы, но в Сиене эти ручьи пенились и бурлили испокон веку с особой силой, а затем и вовсе обратились в стремительные горные потоки, что бы слиться подконец в затопивший её грозный водопад
Власть над ней захватил на исходе кватроченто Пандольфо Петруччи, прозванный Великолепным по образцу Лоренцо Медичи, которому он в меценатстве и негрубой роскоши (как скромен дворец его, Палаццо дель Маньифико!) довольно успешно подражал. Был он властителем свирепым и вероломным, таким же, как и другие в те времена, в других городах, где жестокие внутренние распри только единовластием и пресекались — на месяцы, годы, порой и навсегда
Дальнозоркостью расчётов и военным талантом Цезаря Борджиа он не обладал, но здравый смысл у него был. Он понимал, что вести великодержавную политику в соперничестве с императором и французским королём, столь глубоко втянувшимися в итальянские дела, никакому городу-государству (кроме, разве что, Венеции) стало не под силу, и маневрирование своё ограничил двойною целью: сохранить независимость Сиены и не утратить власти над ней. Передают, что на вопрос Папы Александра VI о том, как ухитряется Пандольфо держать в повиновении беспокойных сиенцев, секретарь его и посол ответил ясно и просто: «враньём». От нынешних властителей (из тех, кто покруче), или их слуг, мы такой откровенности ожидать, к сожалению, не можем