Гайто Иванович Газданов. Судьба Саломеи

Через некоторое время Андрей получил известие о том, что его отец, живущий в Тулузе, тяжело болен. Андрей показал Саломее телеграмму от доктора и сказал, что он должен ехать в Тулузу и пришёл с ней попрощаться. Она взглянула на него своими сердитыми глазами и сказала:
— Неужели ты думаешь, что в такие минуты я оставлю тебя одного? Неужели ты мог сомневаться в том, что я поеду вместе с тобой? Ты представишь меня твоему отцу как свою невесту

Она действительно поехала с Андреем в Тулузу и провела там два месяца, в течение которых отец Андрея умирал от рака печени. Она проявила необыкновенную самоотверженность, не отходила от постели больного, не спала ночами — и когда, после похорон, она вернулась в Париж, Андрей, по первому её слову, был готов сделать всё, что она потребовала бы. Я подумал тогда, что он был прав, сказав мне однажды, что Саломея способна на всё и поступков её нельзя предвидеть

Он как-то сказал ей, набравшись храбрости:
— Ты считаешь себя умнее всех, кого ты знаешь?
— Нет, — сказала она. — Себя я не считаю особенно умной. Я только считаю глупыми других, во всяком случае — многих.
— Кроме того теоретического человека, который тебе был бы нужен?
— Кроме этого человека, — сказала Саломея.
— Она всегда считает, что поступает правильно и живёт именно так, как нужно, — сказал мне после этого Андрей, — и разубедить её в этом нельзя

Я знал о ней то, чего не знал Андрей. То, что произошло вчера, ни к чему не обязывало её сегодня. Какая то значительная часть душевной жизни у неё была просто атрофирована. У неё не было воспоминаний. Сегодняшний день, с наступлением темноты, уходил в небытие и то, что произошло за этот день, переставало существовать. Она очень любила музыку, хотя была совершенно лишена музыкального слуха и не могла отличить одну мелодию от другой. Последовательность этих звуков приводила её в состояние необыкновенного душевного возбуждения. Но запомнить эти звуки она не могла. Она забывала их так же, как она забывала свои чувства и свою собственную жизнь и жизнь тех, кто был с ней связан и кто уходил в прошлое, о котором у неё не оставалось воспоминаний

__________

Саломея и Андрей прожили вместе несколько лет. Она много раз уезжала и уходила от него, он посылал ей телеграммы, длинные, как письма, затем она возвращалась и всё начиналось сначала. Потом была объявлена война и Андрей был мобилизован.
Перед тем как немецкая армия заняла Париж, Саломея исчезла. Андрей был в плену, в Германии. Я слышал от одного из наших товарищей, что Саломея оказалась на юге, приняла деятельное участие в партизанском движении, вышла будто бы во время войны замуж за еврейского банкира, отказалась уехать с ним из Франции — и была убита во время боя партизанского отряда с частями французской милиции. Её похоронили в братской могиле, где-то недалеко от Монпелье. Андрей узнал об этом, вернувшись из плена

Я не видел его около десяти лет. Когда я случайно встретил его в Париже, я не сразу его узнал: он постарел, облысел, изменился. Но он узнал меня. Мы вошли с ним в кафе, это было на Больших Бульварах. Он сразу заговорил о Саломее, сказал, что ездил разыскивать её могилу и не нашёл её

— Даже этого утешения у меня нет, — сказал он. — Как она погибла, о чём она думала в последние минуты, чьё имя она произнесла?
— Ты был на войне, — сказал я. — Как ты можешь ставить такие вопросы? Ты знаешь, что в этих обстоятельствах люди чаще всего не успевают ни о чём подумать и не произносят никаких имён.
— И меня не было рядом с ней!
— Это не твоя вина.
— Зачем я теперь существую, я не очень знаю.
Чтобы переменить разговор, я спросил его, что он делает. На его лице появилось выражение отвращения.
— Что такое? — спросил я.
— Я искренно жалею, что не погиб там, как погибла она, — сказал он. — Я веду позорную жизнь.
— Это на тебя мало похоже.
— Вместе с тем это так. Если бы ты знал, что я делаю, ты бы отказался подать мне руку.
— Ты всегда был склонен к преувеличениям, — сказал я. — Я этому поверить не могу. Что в твоей жизни позорного?
Он объяснил мне, что во время войны он потерял всё, что у него было и теперь вынужден зарабатывать на жизнь. Он долго искал работы, писал статьи об искусстве и рецензии о книгах, но денег, которые он этим зарабатывал, едва хватало на пропитание. И тогда ему сделали предложение, на которое он согласился.
— Что, торговля женщинами, что ли?
— Нет, — сказал он, — ещё хуже. Те, кто торгуют женщинами, ты понимаешь, это профессиональные мерзавцами. Я не хочу сказать, что я их оправдываю. Но они живут в своём собственном прокажённом мире, им каждую минуту угрожает тюрьма, допросы в полиции, общественное презрение и так далее. Я делаю работу не менее подлую, чем они, но с той разницей, что мне ничто не угрожает.
— Что же ты делаешь, в конце концов?
Он опять сморщился от отвращения и сказал:
— Я пишу слова для песенок и куплеты для опереток. Ты понимаешь? Вспомни наши университетские годы, Малармэ, Валери, Рильке. И после этого…
— Но кроме этого ты что-нибудь пишешь? для себя?
— Я пробовал, я не могу, — сказал он. — Я настолько пропитан теперь этой опереточной пошлятиной и этим идиотизмом, что я чувствую себя хронически отравленным.
Потом он посмотрел на меня с отчаянием и сказал:
— Ты представляешь себе, что сказала бы Саломея, если бы она была жива?