Гайто Иванович Газданов. Судьба Саломеи

То, я думаю, чего она совершенно, казалось, не выносила, это была простота. Простота в искусстве или в человеческих отношениях ей казалась чем-то унизительно примитивным. Это проявлялось даже в самых обыкновенных разговорах — она, например, никогда не отвечала на поставленный ей вопрос
— Ты будешь завтра в университете?
Она как будто была просто неспособна прямо ответить — да, буду, — или — нет, не буду. Она говорила:
— Почему это тебя может интересовать?
или: не всё ли тебе равно? — Поэтому сколько-нибудь длительное пребывание с ней было утомительно, несмотря на то, что она нередко бывала интересной собеседницей

У неё были большие серые глаза с неизменно сердитым выражением и даже в её смехе всегда слышался оттенок какого-то непонятного и в сущности беспредметного гнева. Множество её поступков отличалось раздражающей непоследовательностью. Она уславливалась с кем-нибудь идти в кинематограф, за ней заходили в гостиницу, её не оказывалось дома или она оставляла записку — я раздумала. Она обещала прийти и не приходила. Но другим она никогда не прощала ни непоследовательности, ни неточности. Ей же это чаще всего прощалось — потому что ни у кого из нас не возникало сомнения о том, что за всей этой раздражающей её внешней неприемлемостью должен существовать или не может не существовать целый мир, эмоциональная напряжённость которого была одновременно бесспорна и неудержимо соблазнительна. Надо было только преодолеть эти внешние препятствия. И ради того, чтобы проникнуть наконец в этот мир, это, конечно, стоило сделать

Если в этом были убеждены не все, или, вернее, не все были убеждены до конца, то Андрей для этого был готов на любое испытание. Со стороны можно было подумать, что он был создан именно для того, чтобы стать её жертвой. С самого начала установилось то, что определило их отношения: ей было позволено всё, ему не прощалась ни одна ошибка. Причём ошибкой могло быть всё: не та интонация, недостаточная быстрота или точность ответа, неверное движение — всё, что угодно. Он как-то пришёл ко мне с сияющим видом и сказал, что Саломея наконец согласилась принять от него в подарок книгу стихов, выбор которой она предоставляла ему. Но когда я встретил его на следующий день, он был мрачен, печален и неразговорчив

— Какую книгу ты купил и как она была принята? — спросил я. Он пожал плечами, вздохнул и ответил, что он купил ей Верлена. Она вернула ему книгу, сказав, что она ей ненужна и попросив его при этом больше не приходить к ней. Он ушёл в отчаянии, совершенно не понимая причины её внезапного и необъяснимого раздражения. Каждый раз, когда он звонил ей по телефону, она, узнав его голос, немедленно вешала трубку

— Да пошли ты её к дьяволу, — сказал я ему, когда он рассказал мне это.
— Этой эмоциональной возможности у меня нет, — ответил он. — Если бы ты знал её лучше, ты понял бы, почему.
Мне было его жаль, я спросил Саломею, почему она жестоко обошлась с ним.
— Я хотела, чтобы он купил мне Heredia*, — сказала она, — а он, дурак, не мог догадаться
[* Жозе Мария де Эредиа (1842-1905) — французский поэт. Входил в группу «Парнас». Парнасцы ориентировались на прокламируемый Т. Готье принцип: «искусство для искусства» и воспринимали мир сквозь призму культурных реминисценций (отсюда — изысканность формы, тяготение к «классическим» и возрожденческим жанрам, утончённость языка и образности). Для Эредиа «культурная родина» — это Эллада; образы античной Греции соединяются с жанром сонета («Трофеи», 1893); по словам Н. С. Гумилёва, «сонеты Шекспира и сонеты Эредиа — вот два полюса в истории сонета, и оба они безупречны» («Письма о русской поэзии») (e.n.)]