Не знаю, чем объяснить. Следует, мне кажется, думать, что икона такого рода была на его алтаре, и лишь через 20-30 лет место своё уступила той, где дарственной записью, а не белым платом закреплена помощь, оказанная городу и всегдашняя надежда горожан на эту помощь. Но самый этот плат, на стольких сиенских иконах, случайностью быть не может. Недаром Коппо ди Марковальдо, когда в Орвьето немного позже писал другую свою Мадонну, уже не белой, а голубой тканью голову ей покрыл. И как бы то ни было, ясно становится из всего этого, какими тонкими, но крепкими нитями связаны первые, для всего будущего решающие шаги сиенского искусства с тем кровавым днём и его сияющим кануном, даже и помимо той очевидной связи, которая явствует из общего подъёма всей, и прежде всего духовной жизни города, — подъёма, вызванного победой, но не ослабевшего и тогда, когда вещественные её плоды сошли на нет. Расцветать начал город волчицы с тех пор, как зваться стал городом Мадонны
{Русская мысль. Города, городки… 13. Сиена. II. № 2795, 18 июня 1970}