Четыре белых здания на зелёном лугу. Беломраморные, высокие, благолепно приукрашенные, и всему, что кругом, чужие. Бог знает, откуда взялись, — со дна морского всплыли, или их за ночь из глубины небес тысячекрылые сонмы ангелов принесли? Принесли и поставили на утреннюю эту и весеннюю, нежную, слегка колеблемую ветром травку. Словно вчера ещё не было тут ничего, только трава и росла; а теперь они здесь. Зачем? Для кого? Непререкаемо и молчаливо. Только с башней случилась беда: поторопились, выскользнула из рук, стала вкось, не упала, но сильно накренилась. А те три — их бережно опустили на зелёный мягкий ковёр; прямёхонько стоят, замкнуто, строго и степенно, точно и друг о друге ничего не тают, нас же и совсем знать не хотят
Ох, как много тут много «нас»! Но как ни суетимся, ни шумим, дела им нет ни до чего; их тишину нам не удастся потревожить. Вдоль луга грохочет дорога, на другой стороне обернувшаяся улицей, где сплошь лавочки, кофейни… Но им и это нипочём. Стоят на своём лугу, за которым стена и городу конец, сверкают мрамором на солнце, так что глядеть на них больно, а нас не замечают. Муравьями взбираемся мы на башню, букашками исчезаем в огромности собора, дурачками испытуем гулкость эхо в круглом крещальном храме, по приглашению его сторожа. После чего остаётся лишь посетить кладбищенские хоромы — нет больше таких нигде на свете. Но тут редеют наши ряды: не все решаются, дверь узка, белая стена без окон ослепительно сияет… Как так, нельзя же, ведь это знаменитый Кампосанто! Там стенопись «Триумф смерти»… Нет уж, увольте, нас и так пугает эта сплошная нездешняя белизна
*
* *
Так думалось мне и мечталось. Нездоров был я немного в то майское утро. Рано встал, но долго глядел на ласточек, неустанно сновавших над крышами и в широком дворе за моим окном. Потом не торопясь дошёл досюда, а теперь пью чай с лимоном по ту сторону дороги на террасе углового кафе, загибающей также и на улицу, откуда я пришёл и откуда мы все спокон века, выходя из города выплёскивались на площадь. Нынче, однако, кроме «всех нас» есть и другие «мы», менее отсталые, которые из различнейших мест и на машинах всевозможного калибра, прямо по дороге этой подкатывают сюда, вовсе и не заглядывая в город. По тротуару, слизывая на ходу мороженое, и по белой тропе пересекающей луг, движутся вереницы людей, давших себя убедить, что необходимо хоть раз в жизни воочию увидать Косую Башню. Повторения её, в миниатюре, для буфетов и комодов, тут же повсюду и продаются вместе с цветными открытками и мозаичными подражаниями им, где небо синее синего, и трава зеленей зелёного. Наискосок через дорогу, в витрине туристического бюро, на чьём языке эта площадь зовётся Площадью Чудес, виднеются эти самые чудеса, преисправно сфотографированные в одиночку или вчетвером, и приготовленные in effigie для экспорта. Чудес техники, моторизации, созерцаемых, слышимых и вдыхаемых здесь на снимках не видать. Понятно, справедливо: где ж их нет? Да и в интересах ещё большего наплыва их сюда предпочтительней о них умалчивать
Рекламой, что и говорить, звучит это новое имя соборной площади на путеводных надписях, размещённых в городе и стрелкой указующих нам путь сюда. Но вот и чашка моя пуста, и лихорадит меня чуть-чуть, и грохот гремит как гремел, а я всё не ухожу, всё поверх машин и людей гляжу на те белые, полосатые местами дива. «Площадь чудес» — не ошиблась реклама; ярлык наклеила меткий. Но без множественного числа — был бы он ближе к истине. Все четыре постройки одним чудом чудесны — самодовлением и отрешённостью ото всего; не только от нас и от недавних времён, но и ото всей Пизы, какой она стала начиная уже с пятнадцатого века. Они — творения и свидетели Пизы совсем другой, могущественной, высокомерной, мыслившей себя чуть ли не наследницей древнего Рима, чуть ли не будущей италийской столицей новой римско-германской империи; гибеллинской, императорской Пизы, владычицы морей, участницы первого крестового похода, помощницы норманнов в Сицилии, неоднократной победительницы мусульман, отнявшей у них Сардинию и Балеары, и как раз в ознаменование этих громких своих дел задумавшей воздвигнуть собор, высокий и просторный, весь мраморный, какого нигде не было, крещальный храм против входа в него, на древний лад — круглый, крытый куполом и с кольцом колонн вокруг купели; колокольню у соборной апсиды, которую издали было бы видно с моря, так что могла бы служить она и маяком; а затем и кладбище невиданной красы — кладбище-храм, во славу мёртвых и живых, чтоб им славилась Пиза вовек, или — такова ей выпала судьба — чтоб ей было где похоронить три века своего изменившего ей счастья