Монумент благоволил воздвинуть прусский король Фридрих II, а для нас он занятен, потому что словцо подхвачено было Пушкиным; но всё же мы прохладно на сооружение это глядим, с чувством никак не похожим на испытываемое нами в соборе перед гробницей молодого императора Священной Римской Империи Генриха VII, на которого Данте возлагал такие горячие надежды, которого назвал он «женихом Италии», и который умер приближаясь к Риму, но Рима не увидав, августа 24-го дня 1313 года в тосканском городке Буонконвенто. Ему пристало здесь лежать, и не лишено смысла, что Пизой воспитанный скульптор, хоть и родом из Сиены, Тино да Камаино высекал его надгробие. Оно возле двери мастера Бонанно, 1190 года, в правом крыле трансепта; поклонюсь ему; подивлюсь лишний раз и на дверь, порадуюсь жёсткой простоте этих медных евангельских повествований, а потом, ни на что другое не глядя, пройду к главному, редко открываемому входу, отмерю во всю длину средний из пяти кораблей, дойду до начала его, повернусь лицом к алтарю…
Он высок, и широк, и светел бесхитростный этот храм, крестообразный и всё же базиликальный. К пятинефной базилике под прямым углом приставлены две трёхнефных; над колоннами повсюду хоры, высокие вторые этажи; потолок деревянный плоский, но купол средокрестья, овальный в длину, покоится на стрельчатых, широкой пропорции арках. Это — с Востока (от арабов), как и двухцветная полосатость мраморной облицовки, а расчленение тоненькими полуколонками наружных стен быть может ведёт начало из Армении. Всего самобытней фасад с четырьмя колоннадами аркатурных его галерей, но полного единства в архитектуре этой нет, хоть и пошла от неё целая школа, господствовавшая, готизируясь постепенно, два с лишним века в строительстве Пизы, Лукки и ряда других тосканских городов. Характерны, однако, для этой школы декорационные, а не строительные приёмы; совершённая слитность тех и других найдена была позже, и не здесь, а во Флоренции, или совсем по-другому, уже в XII веке, во Франции, к северу от Луары. Величие пизанского собора, это отчасти его величина, то есть, попросту размеры его, отчасти же напряжение воли, стремившейся к этому величию. То же можно сказать и о крещальной церкви, но не о кладбищенском здании, которое восхищает нас тонким своим художеством. Те два соседа его, они иначе нас волнуют. Конечно, есть искусство и в них, в их отделке особенно, но как-то не хочется нам о нём думать: они и без того нас покорили своей верой в себя, своей мощью, своим пережившим века неоспоримым каменным бытием
Очень бегло посмотрел я в тот день и кафедру Джованни Пизано в соборе, и даже кафедру отца его в Баптистерии («даже», потому что, сознаюсь, я всегда любил её сильней), да и четыре галереи Кампосанто обошёл наскоро — знобило, устал, и кроме того мысли мне всё больше приходили не о том, на что я глядел, а о городе, где всё это было создано
Четыре галереи — для покойников познатней — окаймляют продолговатый прямоугольник общего кладбища. Могил давно здесь нет, на земле из Святой Земли только ровная травка — шелковистая, молодая, такая же, как на площади; аркады галерей с тонкой их мраморной резьбой белеют неприкосновенно: их горячий свинец не окропил. Роспись же стен, поскольку сумели её спасти, перенесена, я знаю, в недавнюю пристройку; там «Триумф смерти», его и свинец не истребил. На стенах остались следы того, чего спасти не удалось, и краснолинейные предварительные наброски, поучительные насчёт того, как работали фрескисты, но конечно не заменяющие погибшего. Бедный Беноццо! Какие скудные лоскуты сохранились от занимательного твоего и жизнерадостного библейского повествованья! Сам-то ты, вероятно, когда работал тут, на стену, где был «Триумф смерти» поглядывал лишь изредка и с опаской. Стародавняя, думал ты, живопись, — а твою пережила. С изъянами и пробелами, но всё же вот они музицирующие в рощице, обречённые дамы и кавалеры, а возле них и под ними свирепые нищие, горделивые всадники, раскрытые гроба…
*
* *
Пора теперь и к ласточкам домой, в старомодную уютную мою гостиницу. Завтра вернусь к двум кафедрам. Джованни — гений, но как часто готика судорогой сводит, на дыбы вздёргивает неготическую его душу, тогда как Никколо в обход ей и через голову сына предвещает превозмогшую эти северные наваждения Италию. Он какой-то довременный, доморощенный — Куэрчиа, Донателло, Буонаротти… Но оставим это пока. Разве они, да четыре чуда — это и вся Пиза? Нет. Но вся Пиза — грусть по этим чудесам. Точно они не её, там, на отлёте, на лугу. Помнят о них её церкви тех веков — та маленькая Санта Мария делла Спина, изукрашенный ларчик для иглы из тернового венца, и другие, их ещё не мало, даже после недавних разрушений. Помнят о её величии и те творения её живописцев XIII века, с Джунто Пизано во главе, которым удивляемся мы теперь в музее, прежнем монастыре возле полуразрушенной церкви Сан Маттео. Но ведь ей от этого не легче. Медичейские же памятники и дворцы — и того хуже её утешают, как и самим Великолепным основанная Сапиенца, Премудрость (нынешний университет). Корабельные её арсеналы — кому они нужны? Малый медичейский, и тот превращён в конюшню. Гавань? Поезжайте в Ливорно! Море ушло; если не с башни, его и не увидишь. Арно — мутнозелёная неживая полоса. Изгиб его плавный, широкий мелодичен; но с набережными в прошлом веке нечто странное учинили — не в гранит их одели, а во что-то гладкое, ровное. Макадамом залили. Выгладили. Уравняли… Нет грустнее города в Италии; но и сколько музыки в этой грусти! Байрон и Шелли о ней знали, когда жили здесь, друг против друга, во дворцах ими снятых на одном берегу и на другом, покуда Шелли не утонул в море неподалёку, а Байрону не пришлось на костре сожигать его прах