Но и через сто лет после них музыка и грусть так же здесь были в каждый камень внедрены, так же были нераздельны и очевидны. Только потом — на моей памяти — случилось, очень хорошее случилось, нужное, превосходное, о чем никак не позволено скорбеть: город подбодрился, плотнее заселился, протёр глаза, запыхтел, зашумел, загрохотал. Спряталась печаль его и музыка затихла, надо их искать, надо вслушаться, надо знать, что они неизгладимы. Гостиница моя, она ведь, как и те дворцы, на берегу, а я вот радуюсь, и не из-за ласточек одних, что во двор выходят мои окна…
*
Если случится вам под вечер в поезде ехать из Генуи в Рим не забудьте, подъезжая к Пизе поглядеть в окно налево. Сперва мелькнут собор, баптистерий, башня на райском лугу; потом ничего, так себе, как везде; и на четверть минуты вдруг — жёлтые фонари в полумгле, мосты, гладкие набережные, заунывный изгиб реки, дома печально и певуче ему вторят… Приснилось, исчезло. Господи, какая грусть!
{Русская мысль, № 2716, 12 декабря 1968}