Во Флоренции остановились мы, по чьей-то рекомендации, в несуществующем больше пансионе Бенуа, на Лунгарно Серристоре*, не на том берегу, где палаццо делла Синьория и собор, а на том, где Санто Спирито и Палаццо Питти. Историческая Флоренция возле нас кончалась, но мы как раз ещё оставались в ней. Трёхэтажный наш дом не старинный был, но старенький: во Флоренции, как в Париже, чуть ли не до семидесятых годов прошлого века продолжали строить дома безо всякого удобства и к тому же очень флорентийские (как в Париже — парижские). Обогнув этот дом и поднимаясь по улочке за ним, можно было кратчайшим путём добраться до тропинки, ведущей к церкви Сан Миниато, откуда гляди и гляди, никогда не устанешь глядеть: вся Флоренция перед тобой, и от одних её черепичных крыш, от изгиба реки, от единственной в мире, над Фьезоле, линии холмов — будет тебе хорошо, хорошо, так хорошо, что и немножечко грустно…
[* Набережная на южном, левом берегу Арно между мостом алле Грацие и пьяцца Поджи (e.n.)]
«Смерть родилась в Риме», — сказал Шатобриан. Надо в Риме умереть, чтобы не пришлось ей гнаться за тобой из Рима. А Флоренцию надо увидеть молодым, потому что нет моложе её города на свете. Самым большим счастьем путешествия нашего считаю, что увидел я её, полюбил, к сердцу прижал в семнадцать лет. И что весна тогда была — май, оттого, что город этот поистине весенний. Надо было, собственно, до Рима его и посетить, а не искать кватроченто, самый флорентийский век, — в Неаполе и в Риме, как наводил меня порой на это какой-то невнятный мне самому инстинкт. Ведь и в истории искусства Флоренция всего решительней начинает италийское обновление его и новшества эти обосновывает всего глубже. Перестраивает все искусства, стиль, единящий их, строит на века вперёд — уже трудами Джотто и Арнольфо. И совсем бесповоротно, через сто лет, соединёнными силами Брунеллески, Донателло и Мазаччьо. Новую землю рождает и новые небеса — гораздо более прежних похожие на землю. Но юности нетрудно понять юность, вернуться в юность. Я Рим забыл (до поры до времени забыл). Я изменил ему, влюбившись во Флоренцию
Стоит мне подумать о ней — пусть даже и теперь, — и я молодею. Всем дерзостям сочувствую, разрыв с преданием хвалю — даже и не настаиваю на том, что был он и возвратом — к преданию более далёкому. Вхожу (мысленно) в Санта Кроче*: какая безоглядная отвага — островерхие боковые аркады широкого корабля, а над ними прямые поперечные стропила крыш. Или в соборе — ещё выше и шире — прорезы, почти упраздняющие стену аркад, а над ними мощный, как вверху крепости, карниз, столь же непреклонно возвращающий готику на землю. Или Мадонна Джотто (из церкви Оньисанти, в первом зале Уффиций) — как широко и прочно сидит она на своём престоле, сидит крепыш — Младенец на её коленях! А если о святых и ангелах по бокам ещё и не скажешь, на чем они, собственно, стоят, то насчёт двух ангелов спереди, в белом, букетики подносящих Приснодеве, сомнений нет: твёрдо они на коленях стоят, на твёрдом полу перед престолом. И как ни хороши в том же зале — Мадонны Чимабуэ и Дуччио, нет, победил их Джотто, затмил, тем более что уже и те не вовсе были неземными
{* сам Вейдле в главке об Иване Михайловиче Гревсе этого же издания: «не одно утро провёл [по завету Рёскина (e.n.)] во флорентийской францисканской церкви Санта Кроче» и комментарий к этим словам Ильи Аскольдовича Доронченкова: «Дождитесь безоблачно-ясного утра, встаньте вместе с солнцем и пойдите в Santa Croce с хорошим биноклем в кармане, который поможет вам рассмотреть не один шедевр» (Рескин Дж. Прогулки по Флоренции. Заметки о христианском искусстве / Пер. А. Герцык. СПб., 1902. С.5)}
e.n. — примечания Ильи Аскольдовича Доронченкова