Отношение немецкой учёной критики к сиенской школе живописи убеждает, что нет и не может быть раз навсегда установленных, незыблемых оценок искусства. Всякий народ, всякая эпоха оценивает по-своему, выдвигает свои требования, по-разному понимает цели искусства, судит пристрастно и осуждает несправедливо. И все мы поступаем так не только по отношению к отдельным художникам, но даже по отношению к творчеству тех поколений, с которыми живём различными интересами, не имея никакого духовного сродства. Но эти временные оценки полны интереса и глубокого непреходящего значения. Они дают нам возможность устанавливать этапы в истории духовной культуры; в них обнаруживаются сила и слабость века, они как бы служат термометром настроения общества
Но и личные, индивидуальные оценки не могут и не должны быть неподвижны. Пока человек живёт полной духовной жизнью, пока он внутренно растёт, пока он сам не поставил на себя креста, до тех пор, в известных пределах, меняются его эстетические суждения. В идеале у всякого человека должна быть своя мерка для оценки художественных явлений, свой индивидуальный подход к произведениям искусства. Но в наше практическое время не всякий захочет, не всякому нужно так по-своему, вдумчиво и серьёзно, подходить к искусству. Но от попыток по-своему оценить и истолковать произведение искусства нас не должно останавливать то обстоятельство, что такие оценки никому не нужны. Пусть они навсегда останутся при нас, нам лично они очень нужны. Вводя нас в мир прекрасного, эти суждения учат нас сильнее любить и полнее прощать людей, глубже чувствовать красоту мира. Хотя бы для того, чтобы стать настоящими людьми, должны мы учиться ценить и переживать красоту. Ошибочно думать, что она всегда так проста и понятна. Оставаясь в жизни вдали от мира красоты, мы утратили непосредственную связь с искусством. Чтобы восстановить её, нужна сознательная работа, нужно огромное волевое напряжение
Но есть субъективные оценки, которые полны общего интереса, которые, благодаря своей значительности, не остаются достоянием одиноко-замкнутых людей. Это суждения крупных, исключительных личностей. Только они имеют общий интерес. В переработке и переживании эстетических впечатлений есть одна особенно ценная черта: они всецело захватывают человека, затрогивают глубочайшие струны его души. Большой человек, делясь своими эстетическими переживаниями, хотя бы даже не самим процессом, а только по виду кромными выводами, невольно вырастает перед нами во всей своей духовной сущности. Требовать от такого человека мы должны только честности и искренности. В оценке сказывается человек, его дух, его воля и его синтетический ум; такой человек должен обладать даром читать в сердцах художников по их произведениям, а в наших — то, чем мы живём и болеем. Так оценивать искусство, так открывать нам его смысл может только большой человек, сам по природе художник. Ведь, истолковывая так искусство, он сам переживает все моменты художественного созидания и творит новую красоту. У таких людей мы должны учиться, с такими людьми мы должны искать внутреннего, духовного сближения. Но я не хочу сказать, что такими апостолами красоты могут быть только наши современники. Во все времена они были и всегда будут; их суждения не вечны, но вечна природа их оценок, вечна их неподкупная правдивость, которую мы поймём, если сумеем вжиться в их время и интересы. Нам теперь кажется странным, что такой великий художник, как Гёте, молча прошёл мимо фресок Джотто, направляясь в капеллу Эремитани в Падуе, где ценил Мантенью исключительно с точки зрения соответствия его искусства действительности