Много выше по природному дарованию стоит Амброджо Лоренцетти. В его фресках в Palazzo Publico Сиены чувствуется опытный и умный художник. В аллегориях «Худого и доброго правления» он не только курьёзен своим толкованием сюжета, но полон интереса и как художник. Амброджо ясны законы монументальных композиций; он знает, как надо посадить фигуры для достижения необходимого эффекта, знает, где нужно быть грузным и тяжёлым, а где лёгким и грациозным. Незабываема его фигура «мира» и нельзя не залюбоваться его хороводом танцующих девушек, в которых больше филигранной тонкости, больше пластической грации, чем в фигурах Симоне Мартини. При всей своей значительности Амброджо всё же остаётся только художником-декоратором, но очень тонким и опытным. В противоположность своему брату, он знает, что в живописи нужно оставаться на плоскости, что по самой своей природе живопись не терпит и жестоко мстит тем художникам, которые слишком далеко выходят из пределов реальной плоскости картины. Фрески Амброджо, несмотря на сравнительное богатство его моделировки, благодаря которой некоторые фигуры достигают скульптурной отчётливости, в этом отношении безукоризненны. В творчестве Амброджо не было учёности, он не искал новых перспектив для искусства, а, оставаясь в пределах достигнутого, дал много образов чистой красоты. Его многочисленные Мадонны, рассеянные по церквам Сиены и собранные в Пинакотеке, в большинстве случаев интимные иконы; образ Богоматери в них по-народному прост: это всё тот же тип полу-византийский, полу-готический, созданный Симоне Мартини. В них много души; перед ними можно молиться и в стенах музея. Как ризой покрыты они золотом и лазурью, в их руках нужные цветы, а мягкие ткани падают с их плеч певучими, протяжными складками
В XV веке сиенцы не пошли много дальше. Это становится ясно после посещения Пинакотеки Сиены, где собрано семьсот картин. Поражает тот факт, что сиенских художников не интересовала задача изображения чего-нибудь нового — ещё не использованных моментов из того же Священного Писания. Без преувеличения можно сказать, что только несколько десятков среди этих семи сотен картин не изображают традиционной в Сиене Богоматери с Младенцем на руках: точно все достижения Флоренции совершались за тридевять земель. Сиенцы закоренели в своей готике, они не хотели другой, полу-мирской Богородицы. Так кажется с первого взгляда. Но если присмотреться к этим сотням Мадонн, то вдруг открывается совершенно иное: в готическую схему прорывается подлинное народное творчество. Сквозь установившийся шаблон проглядывает раньше осторожно, потом всё отчётливее и отчётливее прирождённое сиенцам чутьё красоты. Условность ликов Мадонн начинает соединяться с поразительным благородством и изяществом в овале лица. Острота, угловатость XIV века заменяется интересной удлинённостью и мягким изгибом. Неловкие, как бы вывернутые шеи Симоне Мартини постепенно превращаются в твёрдо точения нежные шейки, неожиданно переходящие в широкие, здоровые, мягко закругляющиеся плечи. Сиенцы XV века любили придавать лицам Мадонн какую-то болезненную чувствительность, интересную бледность. Сквозь тонкий прозрачный лик Мадонны видна сиенская модница: жеманно сомкнуты её уста и томно приоткрыты глаза. Как-то незаметно проскользнула в эту готическую схему кровь сиенской красавицы, красавицы идеальной, но всё же женщины со всеми соблазнами её телесной красоты. А содержание этому типу, по внешнему виду меланхолически чувствительному, дала здоровая, широкоплечая, весёлая сиенская крестьянка. В готическую схему раньше ворвалась изысканная, нездоровая жизнь города, а из-под этой оболочки скоро выступила наружу настоящая горячая, трудовая жизнь на лоне природы. При подобной характеристике не нужно забывать, что в своей схеме, в своих формах искусство Сиены пыталось до начала XV века сохранить свою обрядовую устойчивость: ни в позе, ни в одежде не меняется Мадонна, как не меняются формы совершающихся перед ней служб. Менялись только художники, придававшие ту или иную конкретность лику, менялся и дух времени. Повидимому, он во всей Италии был один и тот же — то был дух Возрождения. Немногого не хватало уже Сиене, чтобы в её стенах мог появиться такой типичный мастер высокого Возрождения, как Сòдома. Своим творчеством он разрушил легенду о чудесном консерватизме Сиены, о той великой осторожности, с какой она берегла заветы мистической готики