Между церквами Сиены такая же общность, как между её живописными памятниками XV века. Все они большие, просторные, с широкими, пустыми поперечными кораблями, придающими какую-то типичную притуплённость их планам. В этих церквах много света (исключение составляет лишь церковь св. Франциска), не богато они убраны, просто, чисто выбелены. В них много знакомых ликов Мадонн, а иногда попадается и полуразрушенная фресковая живопись XIV века (San Francesco и Servi di Maria). Всегда тихо, пусто в этих церквах; по большей части они даже заперты. Как однообразное содержание сиенской живописи нарушается целым рядом избиений младенцев кисти Маттео ди Джованни, так и однообразный ряд сиенских церквей прерывается чудесным баптистерием и маленькой церковкой Fontegiusta
Как и сиенский собор, баптистерий выстроен из белого и чёрного мрамора. Широкими покойными полосами лежит камень и чудесно сливается в одно целое с тёмной живописью фресок по стенам и на сводах церкви. Эта слитность архитектурных форм и живописной декорации так редко встречается в Италии! Сырой, только отшлифованный камень в своей природной первобытной красоте мирно уживается с матовой тёплой поверхностью фресок. При входе в церковь даже не замечаешь, что на её стенах и сводах встретились эти непримиримые в других местах враги. В Орвието, в его мраморном соборе, тоже много живописи, но там она изолирована в отдельных часовнях, где нет и следа холодного камня; здесь же мрамор непосредственно, как рамка, обрамляет живопись. Чем объяснима эта цельность, с помощью чего она достигнута? Это — секрет художника-строителя! Теперь, когда баптистерий стоит перед нами во всей своей завершонности, может показаться, что источник его цельности в удивительном распределении света, в той его сосредоточенности в середине церкви, благодаря которой стены тонуть во мраке, а ярко озарены только центрально стоящая купель и всё свободное над ней пространство. Кто надолго приезжает в Сиену, тот сильно привязывается к этой церкви во имя Крестителя; она становится тем уголком Сиены, куда невольно приходишь, почувствовав желание уединиться от людей, остаться наедине с собой. Какой-то уют и покой нисходят с тёмных сводов храма; душа человека, вечно тоскуя по ласке, начинает созерцать невидимое нежное сочувствие гаснущих в таинственном полумраке ликов святых
Но что особенно влечёт сюда, влечёт своей ясной красотой — это купель храма. Трудно себе представить, чтобы такой незначительный по величине, прикладной по назначению памятник искусства мог, как оптический фокус, на один момент сосредоточить в себе все лучи итальянской художественной энергии, для того чтобы в следующий миг разбросать их широко и далеко по всему миру и на бесчисленное множество лет. Трудно сказать, какой художественный гений создал его. Есть ли это произведение архитектора, скульптора или гениального ювелира-резчика? Трудно ответить на это, не зная имён художников, работавших над этой купелью. Все виды искусства, творящие красоту с помощью объёмов, всё, что при своём созидании, требуя видоизменения своей материальной формы, тем самым изменяет и пространство, его окружающее, замещая и вытесняя объёмы, всё, в чем особенно отчётливо сказывается активность художника, его воля, в чем гениальны именно итальянцы, воплотилось в этом памятнике. Замысел самого произведения принадлежит сиенцу Жакоппо делла Кверчиа, а исполнение — ему и флорентийцам Гиберти и Донателло
Из шестигранной мраморной базы-купели, как струя какого-то дивного волшебного фонтана, смело, энергично подымается беломраморная надстройка стройного цибория, — высокого шестигранного призматического ковчега, укреплённого на мраморной колонке, которая, как невидимая ось, проходит сквозь дарохранительницу и снова выходит над её куполом, чтобы окончательно подчеркнуть стремительную лёгкость, вертикализм всей архитектуры и поддержать венчающую произведение бронзовую фигуру Крестителя