Это была гениальная музыка, чудно исполняемая превосходным музыкантом. Сколько времени она продолжалась, я не знаю: мне казалось, что очень долго. Вдохновенные звуки властно охватывали душу, заставляли забывать время и место действия. Казалось, что это звучали не трубы органа, а доносились стоны грешников из чистилища и зловещие, мрачные голоса дьяволов из дантовского «ада». А когда восторженно зазвенел последний ликующий гимн херувимов, мне с необыкновенной ясностью представились чистые лики святых, ангелов и мадонн, рисованные фра Беато Анджелико, смиренным монахом доминиканского монастыря, здесь, во Фьезоле, — лики исполнены детской ясной веры, безмятежной святости и райского блаженства, окружённые, как солнечным сиянием, тонкими золотыми полосами
Я вновь видела перед собой счастливые искренние глаза архангелов, поднятые к небу бледные, прозрачные руки ангелов и мадонн, — такие слабые, такие нежные, как стебель цветка, бессознательно и стыдливо поддерживающие складки ярких широких одежд. Фра Беато Анджелико, которого называют, — и недаром, — художником ангелов, не умел рисовать грешников и дьяволов: их мрачное смятенье, страданье и испуг были чужды его кроткой и чистой душе праведника, и только в обществе радостных святых он чувствовал себя как дома. Не смущаясь, не задумываясь, писал он мадонн и ангелов и никогда не исправлял своих картин, оттого так живы, так свежи его краски, точно не пронеслись над ними пять веков и только недавно они положены на полотно
Фра Беато Анджелико был мистик, но не мрачный мистик Средних веков, не суровый аскет, а светлый, радостный мистик-поэт, чистый ребёнок, не знающий греха, весь ушедший в грёзы о небе, мечтатель, чуждый земли, так полно характеризующий одну сторону блестящей, весёлой эпохи Возрождения, — раннего, только ещё расцветавшего Возрождения. Такое впечатление, по крайней мере, производили на меня его картины
Только один художник напоминал мне фра Беато Анджелико. Этот художник был Боттичелли. У его мадонн, так же как и у мадонн Беато Анджелико, был благородный продолговатый овал лица, золотые волосы, невинное, святое выражение небесной нежности, они также походили на белые, чистые лилии
Но ангелы Анджелико с любовью и радостью восходили на небо, а мадонны Боттичелли сошли с неба на землю и грустили о покинутом рае. У них были прекрасные лица, с тонкими чертами, задумчивые кроткие глаза, точно увидевшие какую-то тайну, прелестные губы, с печально опущенными уголками. Лёгкий оттенок грусти и трогательной меланхолии лежал на всем их нежном, воздушном существе
И теперь, под звуки вдохновенной духовной итальянской музыки, я снова пережила волнующие, неопределённые и сладкие, и грустные чувства, которые переживала в музеях Флоренции, перед картинами этих двух художников. Здесь все о них напоминало, все говорило об их душе. Наконец, последние торжественные аккорды органа стихли и замерли под сводами церкви… Наша публика очнулась, зашевелилась, послышались разговоры, шутки, смех. Но я ещё не могла сразу освободиться от настроения, навеянного музыкой и чарующей красотой тихого вечера, и, пока все выходили, немного задержалась в церкви. Быстро наступал южный вечер, — тихий, тёплый, с чуть заметными ласкающими порывами лёгкого ветра. В воздухе слабо пахло цветами и смолой кипарисов. Синие, мягкие тени протянулись по двору, скрадывая и меняя очертания предметов, тёмные кипарисы ещё более потемнели. Флоренция на дне долины покрылась лёгким, как дым, сизым туманом