Встревоженное воображение не хотело успокоиться и рисовало картину за картиной
Закрыв глаза, я мысленно видела перед собой прекрасное, истинно божественное лицо рафаэлевской Мадонны della Sedia, её чистый лоб, прозрачную, как тонкий фарфор, кожу, шелковистые каштановые волосы, спускающееся из-под пестро-зелёного покрывала, дивный овал лица, её нежную полуулыбку, её удивительные глаза — кроткие, задумчивые, проникновенные, которые, казалось, меняли выражение, — весь её святой облик не красавицы женщины, не эллинской богини, а именно Мадонны, небесной идеальной Девы-Матери
Мадонну эту я знала, только по копиям, и когда увидела оригинал, то до того обрадовалась ему, точно встретила что-то родное, бесконечно дорогое и любимое
Любила я также рафаэлевскую Мадонну да-Фалиньо, прелестную Мадонну, сидящую на фоне золотого круга, с чудесным ангельчиком у ног, напоминающим одного из ангельчиков Сикстинской Мадонны
Я видела, точно живое, лицо папы Юлия II на превосходном портрете, писанном Рафаэлем; видела бледное лицо черноглазой Фарнарины, с белым покрывалом на черных волосах; видела счастливую, цветущую здоровьем красавицу Тициана, с большими блестящими, черными, как агат, глазами, под высокими круглыми бровями… Потом другие воспоминания, другие òбразы встали в моем воображении: могучий Давид Микель Анджело, — юный красавец, с горькой складкой, искривившей полные, прелестные губы, со страдальчески сдвинутыми и чуть-чуть приподнятыми гордыми бровями; скорбные фигуры на гробницах Юлия и Лоренцо Медичи, поражающие своей экспрессией аллегорические статуи Дня и Ночи, Утра и Вечера, подавленные невыносимым горем, отражающие с чрезвычайной силой глубокую, мрачную и измученную душу своего великого творца…
Вокруг меня говорили, шумели, обменивались восклицаниями. Я очнулась и осмотрелась. Несколько монахов, с обнажёнными головами, в коричневых сутанах, подпоясанных верёвками, с чётками у пояса и в грубых сандалиях, стояли у входа в кельи и с тонкой, осторожной, умной улыбкой смотрели на экскурсантов. Один из монахов подошёл к нам и пригласил желающих осмотреть давно пустующие кельи св. Бернарда и другого святого, — кажется, одного из первых настоятелей. Экскурсанты толпой двинулись за монахом. Кельи были очень маленькие, с толстыми каменными стенами, сводчатым низким потолком и маленьким окошечком, скупо пропускающим дневной свет. В келье св. Бернарда стоял простой деревянный стол, на нем чернильница и древние толстые книги в темных кожаных переплётах. У стола стояло старинное кресло в форме буквы X из раздвигающихся брусьев. На стене висело Распятие, украшенное сверху засохшей пальмовой веткой, и передний угол занимали несколько икон. Вся обстановка так живо напоминала глубокую старину, что казалось, будто мы сами перенеслись в Средние века и благочестивый учёный монах сейчас вернётся в покинутую келью
Когда мы вышли снова во двор, монахи предложили нам послушать игру на органе одного из братьев
Мы поднялись по небольшой лестнице в углу двора, вошли в церковь и уселись на скамьях
Церковь была маленькая, скромная, полутёмная, освещавшаяся только через раскрытые двери да через небольшое круглое окно над алтарём. Оно было с цветными стёклами: на зелёном фоне был изображён святой в коричневой сутане с ярко-алым молитвенником в руках
Тускло блестели серебром в полумраке церкви толстые органные трубы; перед алтарём были зажжены несколько свечей, и пламя их колебалось и слабо вспыхивало от движения воздуха
Служба ещё не начиналась, и в церкви никого, кроме нас, не было, только изредка со двора входили монахи, быстро и бесшумно, как тени, скользили по церкви, торопливо, привычным движением, преклоняли перед алтарём одно колено и тихо исчезали в темноте боковых дверей. Молодой красавец-монах прошёл на хоры, и немного погодя оттуда послышались торжественные звуки органа. Все притихли и стали слушать музыку. Звуки крепли, разростались все сильнее и сильнее, превращались в могучую, грозную симфонию, потом стихали, замирая, как волны после бури, и только несколько отдельных чистых, высоких голосов звенели хрустальными колокольчиками на фоне тихого, таинственного хора; потом постепенно к ним присоединялись другие голоса, — и светлый гимн ангелов восторженно гремел, уносясь в небо в блаженном экстазе