Древним египтянам духовно-родственно племя Тусков (Tusci), населявшее Тоскану — Этрурию, Дантову родину. Так же, как древние Египтяне, доносит и это таинственное племя волхвов и прорицателей до полного света исторического дня, II-III-го века христианской эры, утренние сумерки Предъистории. Та же у обоих племён погружённость временной жизни в вечную; та же их переплетённость, сближенность: «всё, что у вас, есть и у нас». Так же хорошо, как Египтяне, соединяют и Этруски математическую точность знания с пророческим ясновидением веры. Та же у обоих племён воля к «воскрешающей магии»
«Я начал быть, как Бог Единый, но три Бога были во мне», — это знают и Этруски не хуже древних Египтян. Кажется, от глубочайшей Крито-Эгейской древности сохранили они и донесли до сравнительно-поздних веков Римской Республики миф о трёх богах, Кабирах, может быть заимствовав его из Самофракийских таинств, куда он занесён был, вероятно, из ещё более глубокой, вавилоно-шумерийской древности: божественная тройня Близнецов — три мужских головы, изваянных на городских воротах, — встречает первая путника здесь, в Тоскане-Этрурии, так же, как изваяние двух богов Кабиров, в Самофракийской гавани, встречает пловцов*. Трое на земле — Трое на небе, как это видно в резьбе одного этрусского драгоценного камня (гэммы), где три человеческих образа являются в созвездиях Зодиака*. Кто же эти Трое на небе, если не тени того, что некогда будет Пресвятою Троицей? В Ней-то и совершается изображённое в резьбе двух этрусских бронзовых зеркал, заклание Сына-Жертвы: два старших Кабира, с бородами и крыльями, с головной повязкой Самофракийских жрецов (phoinikis, «пурпур», — тот самый, в который облечётся и голова убитого; красный цвет — заря Воскресения), охватив младшего Кабира, юношу безбородого и бескрылого, должно быть, смертного, готовятся заклать его, как жертву. Так на одном из двух зеркал, а на другом: Гермес волшебным жезлом — силою «магии» — воскрешает убитого*
[* Gebhard, Akademische Abhandlungen p.298; 335]
Как удивился бы, ужаснулся или обрадовался Данте, если бы знал, что далёкие праотцы его, Тосканцы-Этруски, были уже такими, как он, благовестниками Трёх!
Только на поверхности, в сознании своём, в дневной душе, Данте — Латинянин, Римлянин, а в глубине бессознательной, в душе своей ночной, — Этруск. Прошлый и настоящий, временный Данте — Латинянин, а будущий, вечный, — Этруск
Может быть, в 1307-м году, будучи в Луниджиане послом тамошнего государя, маркиза Мороэлла Маласпина, Данте посетил пещеру великого этрусского волхва и прорицателя, Аронта, в Лунийских, нынешних Апуанских Альпах, на побережьи Лигурии. Белые, как будто снеговые, от множества жил белого мрамора, горы эти, с такими невиданно-острыми изломами, каких нет ни у какой иной горной цепи, кажутся видением нездешних, на земле невозможных и только где-то, на другой планете, существующих гор. Древняя родина Этрусской-Дантовой «магии» здесь, на этих неземных, как бы лунных, горах
Там, где внизу, в долинах гор Лунийских,
Каррарец лес корчует, — наверху,
Аронт, гадатель древний, жил в пещере
Из белых мраморов, откуда мог
Он далеко ночное море видеть
И тихое над ним теченье звёзд
[Inf. XX. 46]
Странствуя в этих местах, Данте может быть вспоминал о незапамятно-древнем, бесследно как призрак исчезнувшем с лица земли, великом этрусском городе, Луни. С тайным сочувствием вспоминает и Виргилий, путеводитель Данте в Аду, тоже Этрусский колдун и гадатель, о великой прабабке своей, волшебнице Манто, дочери волхва Терезия, основателя Этрусского города, Мантуи, где суждено было ему, Виргилию, родиться*, чтобы возвестить в мессианской IV Эклоге так же, как возвестили «маги», «волхвы с Востока», — рождение Христа
[* Inf. XX 55]
Снова и дева грядёт; век золотой наступает;
Новый Отпрыск богов с высокого неба нисходит.
Jam redit et Virgo, redeunt saturnia regna
Jam nova Progenies coelo demittur alto
[Vergil. Ecl. IV 6]
Вся эта магия, — Этрурия, Предъистория, — конечно, не на-яву, а в вещих снах, не в уме, а в крови у Данте, но тем она живее, действительней и тем будет неотразимее, когда воплотится в искусстве