Данте, новый Этруск, — такой же звездочёт, астролог, гадатель по звёздам, в Святой Поэме своей, каким был и древний Этруск, колдун Аронт, в своей пещере из белого мрамора. Тихое течение звёзд над миром — морем ночным, наблюдают оба, гадают по звёздам о будущем; оба знают, что звёздное небо — не только над человеком, но и в нём самом, в душе его и в теле
Сохранилось вавилонское глиняное изваяние печени, kabbitu, разделённое на пятьдесят клеток — небесных сфер, для гаданий, восходящих к глубочайшей вавилоно-шумерийской древности [P. Dorme, La religion assyro-babylonienne (1910) p.294]. Точно такое же бронзовое изваяние найдено и в Этрусском городе, нынешней Пиаченце [A. Jeremias, Handbuch der altorient. Geisteskultur (1913) p.145]. Печень, а не сердце, по вавилонскому учению, есть средоточие жизни в теле человека и животного: вот почему обе астрологические печени, этрусская и вавилонская, изображают планисферу звёздного неба, внутреннего, живого — животного, дымящегося кровью, как ночное небо дымится звёздными дымами. В теле кровяные шарики то же, что бесчисленные солнца в небе [Д. Мережковский, Тайна Трёх]. В небе и в теле совершается
круговращение великих колёс (небесных сфер),
движущих каждое семя к цели его,
по воле сопутственных звёзд,
[Purg. XXX 109]
скажет «звездочёт» Данте, как могли бы сказать Аронт и Виргилий
«Данте был звездочётом-астрологом», — сообщает Боккачио в истолкованиях «Комедии» [Boccaccio, Comm. (Solerti p.72)]
Так как в те времена астрология, как и все вообще «отречённые» Церковью, «тайные знания», смешивалась с магией, то Данте — «астролог», значит «маг». Тот же Боккачио называет и Виргилия «знаменитейшим звездочётом-астрологом», сообщая народные легенды о «волшебствах» Виргилия [F. D’Ovidio, Studj danteschi (1926) p.361]
Как ни грубо и ни глупо ошибался Миланский герцог, Галеаццо Висконти, желая пригласить к себе Данте, чтобы извести «колдовством» врага своего, папу Иоанна XXIII — что-то верно угадал он в Данте. И те Веронские женщины, что в суеверном страхе шепчутся за спиною у проходящего Данте о данной ему, сверхъ-естественной власти сходить за-живо в ад, что-то верно угадывают в нём. Кем дана ему эта власть, — Богом или дьяволом, — не знают они; помнят только о его сошествии в ад, а о восшествии в рай забыли; так же, как Галеаццо Висконти, помнят только убивающую живых, «чёрную магию», а «белую», воскрешающую мёртвых, — забыли
Слыть в народе «колдуном» было, в те времена, не безопасно. Если дымом костра пахнет от Данте, живого и мёртвого, так что кости его едва не будут вырыты из земли и сожжены, то, может быть, не только потому, что он слывёт «колдуном», но и потому, что «колдовское», «магическое» в нём действительно есть
Два великих Тосканца, Этруска — Данте и Леонардо да Винчи, — подняли на плечах своих, как два Атланта, всю тяжесть будущего мира; Данте поднял её ко Христу, а Леонардо, предтеча Гёте-Фауста, неизвестно к кому — ко Христу или к Антихристу
Бритое, голое, тонкое, с выдающейся вперёд, нижней челюстью, под странным, точно женским, головным убором тех дней, красным колпаком с двумя, по бокам полотняными белыми лопастями, будто старушечье, лицо Данте напоминает Этрусскую волшебницу Манто; а лицо Леонардо, в старости, с волнистой, длинной, седой бородой, с щетинисто-нависшими, седыми бровями над тёмными впадинами страшных или жалких, нечеловеческою мыслью отягчённых глаз и с такою же, как у Данте, горькой складкой крепко-сомкнутых, как будто навеки замолчавших, губ, — напоминает не Этрусского, а более древнего, пещерного волхва, — того, кто зажёг в Ледниковой ночи первый огонь, как титан Прометей