Павел Павлович Муратов. Кватроченто

Но пока ещё не пришло время явиться Боттичелли и Леонардо; в первой половине столетия, дух подымающейся Флоренции и крепкое строение таких людей, как Козимо Медичи, Брунеллески и первые гуманисты, лучше всего понятны перед произведениями верного продолжателя Донателло и Мазаччио — Андреа дель Кастаньо. Одним из самых сильных и цельных флорентийских впечатлений остаётся воспоминание о посещении упразднённого монастыря Санта Аполлония, преобразованного ныне в маленький музей Кастаньо. Здесь на стене монастырской трапезной сохраняется его Тайная Вечеря, и сюда же* перенесены остатки фресок, написанных им на вилле Пандольфини {вилле Кардуччи} в Леньяйе. В прохладной и тихой комнате Санта Аполлония мы стоим лицом к лицу с художником; его фигуры и фрагменты написанного им фриза кажутся ещё живым убранством на этих стенах, приютивших их после того, как были разрушены стены старинной виллы
{* теперь, кажется, в Уффици}

Там, исполняя волю одного из гордых флорентийских людей, Кастаньо написал некогда этих героев покровителей Флоренции, — её поэтов, как Данте, Боккачио и Петрарка, её военачальников и граждан, как Николо Аччиайоли, Фарината дельи Уберти и Филиппо Сколари, и далёких прародительниц её души, сивиллу Кумскую, царицу амазонок Томиру и тираноубийцу Эсфирь. Вся флорентийская гражданственность начала XV века выражена в этих фигурах, сила которых равно заключена в их книгах и в их оружии. Расцвет кватроченто становится понятен, когда мы взираем на это воплощение прошлых побед духа и воли. Сознание своей доли в мире и своего господства над жизнью перестаёт удивлять, если представить, что за своей спиной современники Кастаньо чувствовали этот жест Петрарки, благословляющий на путь открытий, этот жест Данте, говорящий о достигнутых высотах, это благоволение сивиллы к судьбам Флоренции и эту непреклонную поступь Фарината дельи Уберти, который встал некогда на её защиту один и с открытым лицом

Во времена Кастаньо у Флоренции уже было огромное прошлое, и оно обязывало художника, вызывающего его тени, к языку монументальной живописи. В своих вымышленных портретах Кастаньо мудро избежал искушения подчёркнутых характеристик. Лица его героев бесстрастны, и не различными у каждого мыслями они полны, но одной и той же мыслью — суровым и торжественным обетом, который великое прошлое берёт у будущего. Они драпируются в широкие одежды, падающие тяжёлыми складками и образующие большие поверхности простых и сильных окрасок. Кастаньо особенно любил плотный тёмно-алый цвет домотканого флорентийского сукна, — цвет густой и горячей крови, питавшей республиканские добродетели. Про этого художника Вазари сложил легенду, что он был убийцей своего товарища Доменико Венециано. Легенда теперь опровергнута доводами науки, но едва ли Вазари сложил её без всяких к тому оснований. Если даже Кастаньо никого и не убивал, то всё-таки способность убийства несомненно жила в его душе, как одна из добродетелей его века

Для Кастаньо сами апостолы Господа не были такими бесстрастными героями, как те существа, с которыми соединялись в его мыслях гордость и слава Флоренции. В его Тайной Вечери изображены человеческие характеры, и в этом как раз заключается её противоречие с законами монументального стиля. Но что за грозное и тревожное представление о человечестве выражено здесь! Глубокое недоверие друг к другу читается в глазах апостолов, и резкие черты их лиц говорят о неутихших страстях. Предательство Иуды не врывается здесь, как голос мирского зла, в святую и печальную гармонию последнего вечера. Оно родилось среди грубой пестроты этой комнаты и этих одежд так же естественно, как тяжёлый сон Иоанна и разрушительное сомнение Фомы