Так и в этом символе двух превращающихся тел земная действительность просвечивает сквозь неземную, механика — сквозь магию
То, что можно бы назвать волею к ужасу, у Данте идёт из тех же первозданных глубин существа его, как у св. Августина: «я ужасаю других, потому что сам ужасаюсь, territus terreo» [Augustin, Sermo 40]
Если человек уже и здесь, на земле, кажется самому себе, по страшному слову Паскаля, «непонятным чудовищем», то тем более он может оказаться им, в вечности [Pascal, Pensées 420]
«Мёртвых душ» певцы — оба, Данте и Гоголь. Мог бы и тот сказать людям, как этот: «замирает от ужаса душа моя, при одном только предслышании загробного величия тех духовных высших творений Бога, пред которыми пыль всё величие Его творений, здесь нами зримых и нас изумляющих. Стонет весь, весь умирающий состав мой, чуя исполинские возростания и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не прозревая, какие страшилища от них подымутся» [«Избр. места из переписки с друзьями»]
Таковы две воскрешающие Дантовы магии — ваяния и живописи. Обе действуют во всей Комедии, но первая — с наибольшей силою в Аду, а вторая — в Чистилище
Только-что Данте выходит из Ада, как «очи и сердце ему услаждает разлитый по небу «нежнейший цвет восточного сапфира» [Purg. I 13]. Не только видит он его глазами, но и всем телом чувствует; эту синеву чистейшую пьёт, как умирающий от жажды — студёную воду. Радуге лучей, которыми утренняя звезда переливается на розовом небе, как исполинский алмаз, и радуге цветов, на изумрудно-зеленеющих лугах у подножия Святой горы Очищения, радуется, как только-что прозревший слепой
Если у живописи два начала — рисунок и краска, то первое начало — во всей Комедии, а второе — в Чистилище. Кажется, именно здесь родилась вся живопись Итальянского Возрождения, от опаловых, утренних сумерек Джиотто до янтарных, вечерних, — Джиорджионе
Первая магия ваяния действует с наибольшею силою в Аду; вторая — живописи — в Чистилище; третья — музыки — в Раю
«В юности, Данте больше всего услаждался музыкой, и всем лучшим певцам и музыкантам тех дней был другом», — вспоминает Боккачио [Boccaccio, Vita (Solerti p.37)]
Может быть, в самом раннем детстве, ещё до встречи с восьмилетней Биче Портинари, вслушиваясь в звуки флорентинских колоколов, Данте уже предчувствовал то, из чего родится его любовь и такая песнь любви, какой никогда ещё не слышал мир, — Святая Поэма
Как в башенных часах, зовущих нас к молитве,
В час утренний, когда невеста Божья
Возлюбленного Жениха встречает, —
Вращаются колёса, и звенят
Колокола столь сладостно: «динь-динь»,
Что сердце от любви, в блаженстве, тает, —
Так звёздные колёса надо мной
С такой сладчайшей музыкой вращались,
Что можно-б выразить её лишь там,
Где радость наша сделается вечной
[Par. X 139]
Главная, «магическая», воскрешающая сила древне-египетских жрецов-заклинателей есть «верный голос», ma-krouou. Та же сила у Данте: в самом порядке и звуке слов его заключена тайная магия: стоит переставить только одно слово, или даже один слог, чтобы «верный голос» сделался неверным, и всё очарование рассеялось, исчезла вся магия музыки [J. Symonds, Dante (1891) p.216]
Прекрасное созданье к нам летело,
В одеждах белых и с таким лицом,
Как трепетанье утренней звезды.
Par tremolando mattutina stella
[Purg. XII 88]
Звуки последнего стиха таковы, что вызывают видение перед глазами слушателя так же неодолимо, как чудесная сила «колдовского внушения»