Души блаженных в Раю летают и кружатся, как вороны, в начале дня, когда бьют крыльями, чтоб от ночного холода согреться и, улетев, одни не возвращаются, а другие, вернувшись, кружатся, все на одном и том же месте [Par. XXI 34]
Так смиреннейшая тварь, — псы, лягушки, муравьи, вороны, — вовлекается Данте в величайшее, богочеловеческое дело — воскрешение мёртвых. Если оно произойдёт действительно, мёртвое будет оживать целыми слоями, пластами вещества, — звёздным, растительным, животным: вот почему только такая бесконечная, в глубину вещества идущая, как у Данте, любовь ко всей земной твари может, побеждая силу смерти, воскресить всю тварь в Царстве Божием на земле, как на небе
В то же дело воскрешения вовлекает Данте, вместе с животными, и людей смиреннейших. Тени, безмолвно проходящие в аду, вглядываются в Данте и Виргилия так, «как вечером, под новою луною, встречающиеся на дороге прохожие вглядываются друг в друга; и все они, прищурившись, острят свой взор», —
Как в лавке старый делает портной,
В ушко иголки продевая нитку
[Inf. XV 18]
В то же дело воскрешения вовлекает Данте и неодушевлённые предметы, смиреннейшие. В небе Юпитера, где созерцают лицо Неизречённого высшие духи, один из них вертится, как, ударяемый бичем играющего ребёнка волчек:
И было для него бичем блаженство [Par. XVIII 42]
Чувство неземного, нездешнего, не ослабляется, а усиливается земною чёткостью, наглядностью образов. Более земных, родных, простых и убедительных образов нет нигде, кроме Евангельских притч
Что, казалось бы, может быть общего между свиным хлевом и загробною вечностью? А вот, оказывается, есть
Где-то в одном из самых тёмных и смрадных углов ада, —
Две тени, голые и бледные, кусаясь,
Так друг за другом бегали, как свиньи,
Когда внезапно открывают хлев
[Inf. XXX 22]
Здесь ещё, в аду земном, люди грызутся злее диких зверей; так же будут грызться и там, в аду подземном, в вечности. Страшен львиный гнев, страшна лютость волчья; но насколько страшнее дьявольски-человеческая злость этих двух, друг за другом бегающих с пронзительным, поросячьим визгом кусающихся, «голых и бледных теней»! Данте недаром вспоминает, по поводу этой свиной грызни, о великих всемирно-исторических войнах. Хлев откроют — объявят войну, и два великих народа, кинувшись друг на друга, будут грызться, как две, выпущенных из хлева, свиньи
Тот, кто понял, как следует, это Дантово, два мира соединяющее знамение-символ, сколько раз, думая о земных делах, вспомнит ужас его неземной!
«Огненная змейка жалит мучимого грешника туда, откуда берётся наша первая пища», — в пупок, и, упав к ногам человека, лежит на земле, простёртая. Пристально смотрит на неё ужаленный и молчит — «только зевает, как в лихорадочном ознобе или дремоте». Смотрит человек на змею, а змея — на человека. Пасть у неё дымится дымком зеленоватым, а у него — рана. Эти два дыма смешиваются, и двойное чудо совершается в них: превращение змеи в человека, и человека — в змею. Самое страшное здесь то, что это им обоим, хотя и по-разному, но одинаково нравится: хочет животное быть человеком — восстать из праха, возвыситься, а человек хочет быть животным — пасть во прах, унизиться. «Два естества их друг другу соответствуют так, что змея разделяет хвост на две ноги, а человек соединяет их в змеиный хвост». И каждое дальнейшее, согласное, совпадающее, «соответственное» изменение этих двух постепенно, как будто необходимо-естественно, превращающихся тел (в этой-то естественной необходимости главный ужас) изображено с такою живостью, как бы внутреннего, в этих двух телах переживаемого опыта, что нам, точно уже не читающим о том, а видящим — осязающим то, что в них происходит, начинает казаться, что и с нашим собственным телом может произойти или, где-то, когда-то происходило нечто подобное. Мы начинаем вдруг чувствовать в нашем собственном теле жалкую, как бы зародышевую, бескостность, мягкость, лепкость — страшно-уступчивую, на все формы готовую глину, в руках ваятеля [Inf. XXV 79]
Скажет ли изделие сделавшему его: зачем ты меня сделал таким? Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для употребления почётного, а другой — для низкого (Рим. 9, 20-21), —
зверя изваять, или Ангела?